В глубине души я знаю, что не смогу быть той, кому Ева доверится, когда решит открыться. Я преданна Сорену.
Она изучает мое лицо, и, кажется, она хочет что-то сказать. Я жду, надеясь, что она откроется, но эта надежда быстро улетучивается, когда она говорит: — Мне нужно, чтобы ты протрезвела до ужина.
Ева протягивает мне кусок хлеба и идет варить кофе. В голове крутятся все мысли, которые я отказывалась признавать ранее. Если бы мне пришлось выбирать между Джудом и Сореном, кого бы я выбрала? Если быть до конца честной, то я уже знаю, что это будет Сорен. Семья — это все, и хотя технически они оба семья, Сорен единственный, кто ведет себя как семья. Он мой номер один. Я всегда буду выбирать его.
Я сижу озадаченная на диване родителей Евы, почесывая пальцем внутреннюю сторону уха. Последние пару лет работа помощником юриста была единственным, о чем я позволяла себе думать. Это то, ради чего я жила и дышала. Никогда не думала, что это изменится. Когда же все изменилось?
Болтовня небольшого, но оживленного ресторана просачивается в тишину задней комнаты, где сидим мы с братьями. Мы часто проводим здесь встречи, поскольку владелец — один из наших парней. Он капо, у которого есть рестораны по всему городу. Это мое любимое место, именно здесь мы решаем семейные проблемы. Здесь царит атмосфера итальянской семьи. Все дочери капо работают здесь официантками, а готовит в этом месте его мать. Большую часть дня она ругается по — итальянски, командуя кухонным персоналом. Никто не жалуется, потому что после работы на этой кухне они смогут устроиться куда угодно. Если, конечно, мы не внесем их в черный список.
Мы с братьями сидим за столом уже полчаса, когда открывается дверь и входят Ева и Джин. Мой взгляд устремляется на Джин, и я немедленно встаю. Джин неустойчиво стоит на каблуках, и Ева помогает ей удержаться на ногах. От них обеих исходит запах алкоголя.
— К чему ты принудила мою жену? — спрашиваю у Евы. Она вызывающе поднимает бровь и проходит мимо меня, толкая меня в плечо своим телом.
— Ты в порядке? — спрашиваю я Джин более мягким тоном. Она потирает виски.
— Кажется, у меня похмелье, — то, как она надувает свои идеальные губы, вызывает у меня желание вцепиться в них зубами. Даже с похмелья она выглядит очаровательно.
— У меня есть кое-что для тебя, — надеюсь, это вызовет улыбку на ее лице. Я достаю из кармана прямоугольную коробку и открываю ее для нее. Чувствую себя как ребенок на Рождество, волнение разгорается в каждом нерве, когда ее лицо перестает хмуриться.
— У тебя есть для меня подарок? — ее голос мягкий и приятный, она касается моей руки, — мне нравится, — она хватает меня за лицо и прижимается губами к моим. — Можешь надеть его на меня?
Я достаю из коробки тонкое, изящное жемчужное ожерелье, и она приподнимает волосы, обнажая шею. Я помещаю его на ложбинку ее шеи и застегиваю. Она поворачивается ко мне, ее лицо сияет.
— Что скажешь?
Украшение стильное и элегантное, жемчужины разбросаны на расстоянии около дюйма друг от друга и достаточно мелкие, чтобы не казаться вульгарными. Женщина в ювелирном магазине пыталась продать мне какое-то ожерелье за десять тысяч долларов, но я не думал, что оно подойдет моей жене. Ей было бы неприятно выставлять свое богатство напоказ.
— Оно меркнет по сравнению с тобой, — ее пальцы касаются ожерелья, и я наклоняюсь к ней, чтобы спросить, но так, чтобы никто не услышал. Она кладет свою теплую руку мне на бедро и наклоняется. — Ты начала пить на работе?
— Перестань миловаться и скажи, зачем я здесь, — требует Ева, наливая себе щедрую порцию вина.
Я откидываюсь на спинку стула и, прищурившись, смотрю на сестру. Я уже собираюсь спросить, нужен ли ей этот бокал, но к черту. Возможно, так будет легче справиться с ней, когда мы сообщим новости.
Я ослабляю галстук, который больше похож на петлю. Когда здесь стало так чертовски жарко?
— Насколько все плохо? — спрашивает Ева, замечая мой дискомфорт. Даже Джин заметила. Она ободряюще сжимает мою ногу.
— Джин… — я не знаю, как это приукрасить. Глаза Евы мечутся между мной и моей женой, а на лицах братьев появляются забавные ухмылки. Я хочу врезать им и стереть эти глупые ухмылки с их лиц. Я должен был позволить одному из них сделать это.
— Из-за нашего семейного бизнеса — начинаю я, и она замирает. Она всегда так делает, когда поднимаются подобные темы.
— Да, патент, — осторожно говорит она. Я на секунду замираю, потому что об этом я даже не думал. Она убирает руку, оставляя холодную пустоту.
— Нет. Это мафиозный бизнес.
Ее лицо бледнеет. У нас никогда не было настоящего разговора на тему «это — то, что я делаю». Я так привык не говорить о вещах, которые не следует обсуждать. Говорить вслух, что мы мафия, — относится к этой категории.
— Вы торгуете наркотиками? — спрашивает она. Ее голос такой низкий, что всем приходится наклониться, чтобы услышать ее. Она заметно сглатывает.
— Нет, — строго говорю я, удерживая ее взгляд. — Но у нас война с другой семьей, — я почесываю царапину на шее, — мы должны приставить охрану к вам с Евой.
Звук стула, грохнувшегося на пол, эхом разносится по комнате, когда Ева кричит: — Нет, черт возьми!
Я позволю одному из братьев разобраться с нашей сестрой. Мой главный приоритет — Джиневра. Я беру ее руки в свои и обнаруживаю, что они холоднее, чем обычно, и слегка дрожат.
— Я позабочусь о том, чтобы телохранители оставались у входа в твое офисное здание. Я знаю, что ты не захочешь, чтобы они мешали тебе работать.
— Работать? — спрашивает она.
— Мне нравится, что ты независима и строишь свою карьеру. Я не хочу отнимать это у тебя. Твоя работа — это часть тебя, которую я люблю.
Она кивает, но ее мысли, кажется, витают где-то в другом месте.
— Теперь вы с Евой сердца этой семьи. Это значит, что иногда у вас будет мишень на спине просто потому, что мы вас любим. Это несправедливо, но я всегда буду делать все, что в моих силах, чтобы вы были в безопасности.
Я каждый день притворяюсь, что иду на работу. Мне трудно рассказать Сорену о том, что произошло. Как я могу, когда он продолжает говорить, как
