идет к ней. Зажмурила все восемь глаз, ожидая смерти.
Фурия, пожалуйста, спаси.
* * *
— Химари, скажите, а где ваша лепра? — осторожно поинтересовалась Люция, отнимая от бедра опустевший инъекционный шприц. Конфитеор медленно разливался по венам, и гарпия терпеливо прощупывала спину, пытаясь определить, как скоро придется увеличить дозировку лекарства.
— Лепра? — Химари искоса глянула через плечо и, снова подняв полы кимоно, зашагала по вырубленным в скале ступенькам.
— Я заметила, что вам не интересны лекарства, — Люция спрятала стеклянный пузырек в мешок за спиной и встала. Идти предстояло еще столько же, а бесконечные повороты в толще горы ее уже утомили. Здесь было слишком тесно, под ногами — слишком скользко.
— У меня нет лепры, — кошка махнула рукой, чтобы гарпия поторапливалась. — У меня чистая родословная, без единого скрещивания с другими видами. Или ты всерьез думала, что ваша болезнь берет начало от слабой веры? — усмехнулась Химари, обнажив белоснежные клыки.
— Так значит, все дело в беспорядочном скрещивании?
— И в том, что ангелы делают себе подобных из других существ. Вы скоро выродитесь и так, даже войны не нужны, — Химари выглянула из-за каменной стены, скрывающей тайный ход от чужих глаз. Перед ней было лишь поле во мраке ночи и тусклые пятна масляных ламп у одиноких домов. Постоялый двор, приютивший провидицу и зверя, отсюда было не видать.
— А вы, стало быть, и впрямь принцесса? — Люция шла по пятам, раздраженно одергивая цепляющийся за выступы колчан.
— Теперь это не имеет никакого значения, — Химари жестом попросила бескрылую пригнуться и перебежками добраться через вымытые водой ступени на новый виток переходов. Гарпия нырнула мигом, а кошка остановилась перевести дух. Казалось бы, ничего особенного Люция не спросила, но в душе все словно сжалось от самой старой обиды.
* * *
Люция остановилась у кладбища перед воротами храма и осторожно перевела взгляд на Химари. Та была поглощена своими мыслями.
— Двадцать лет прошло, а я помню, как была здесь в последний раз, словно это было вчера, — кошка грустно усмехнулась, облокотившись о навершие воткнутого в землю меча-надгробия. — Теперь уже ничего не вернуть. Без кошек все забудут о Самсавеиле, забудут, что когда-то были шисаи и куно, забудут, что все мы связаны. Может, оно уже больше и не нужно вовсе. И разрушенный храм — могила моего прошлого?
— Кошки еще живы, — осторожно отозвалась Люция, словно не хотела беспокоить кошкины мысли.
Химари похлопала рукой по гарде, обвела взглядом кладбище, полное воткнутых в землю мечей.
— То поколение, которое было теми самими «Кошками», вселяющими страх и, в то же время, уважение, давно умерло. Последних вы изничтожили в своих лабораториях, выбивая из каждого моего воина одну жизнь за другой, — Химари подобрала полы кимоно и подошла к воротам храма, ведущим на крохотный полигон, окруженный садами. Там нечему было рушиться, разве что глупые ангелы разломали все розы.
Ворота покосились, краска облупилась, петли иссохли, и створки теперь лишь висели на них, грозясь упасть и рассыпаться в щепки. Химари осторожно нырнула в щель между ними и замерла. Неужели воспоминания останутся с ней навсегда?
#18. Через тернии к лиловым звездам
Горькой моей слезой взор опалится пусть,
Скорбной моей мечтой боль утолится пусть.
Либо, чтоб боль вобрать, век мой продлится пусть,
Либо, вмещаясь в век, боль умалится пусть.
Больше всего на свете младшая дочь императора кошек боялась смерти. Она знала, что проживет девять жизней, но все равно тряслась от страха. И не было в холодном кошачьем замке ни души, способной ее утешить.
До чего же она жалела, что родилась второй. Отец любил свою первую дочь — Айко — так трепетно, так нежно; а Химари повторял изо дня в день, что та рождена с единственной целью — защищать старшую сестру до последнего вздоха. Родная мать твердила, что Химари — ее ненавистная жертва, и обязана заплатить по счетам.
У Айко было все, чего она желала, и наряды, и книжки, и танцы. У Химари — только ножи, украденные у стражи, и тряпичные куклы из лоскутов, выброшенных императорской портнихой. Все это регулярно отбирали, и приходилось таскать по новой и перепрятывать. Сестер объединял лишь утренний и вечерний туалет — они должны были быть похожи, как две капли воды. Розовые ванны и бархатные полотенца, стоило только закрыть глаза, превращали Химари в самую любимую дочь императора, в самую красивую, самую необходимую. Она любила эти мгновения, отдаваясь им в мечтах целиком.
Но даже эта шаткая идиллия рухнула, как карточный домик. Айко прибежала однажды в комнату сестры и швырнула сорочку из паучьих кружев в руки. От Химари требовалось только надеть наряд, ведь на кону была жизнь Айко. И Химари повиновалась, ничего иного ей не оставалось, кроме как исполнить свой долг. Она была готова к тому, что тайком пробравшийся враг убьет ее, приняв за Айко, хотя колени предательски дрожали, а зубы стучали громко-громко. Айко убежала, и Химари слышала, как она кричит в коридоре и причитает, но смелости не хватило прийти ей на помощь, и девочка ждала своей участи, спрятавшись под одеялом.
Дверь распахнулась и глухо ударилась о стену. Вместо убийцы на пороге стоял император и сама Айко, цела и невредима.
— Папочка, она позорит меня! Она украла мою сорочку, ты же знаешь, какая ловкая из нее воровка! Украла, чтобы мною притвориться, и пошла в казарму. Папочка, они теперь думают, что это я, как чертовы гейши, готова отдаться за монетку! Я, а не она! — плакала Айко навзрыд. — Папочка, сделай что-нибудь! Папочка!
И Химари поняла, что ей никто никогда не поверит. Ведь она не Айко и никогда ей не станет. Девочка сжала под подушкой нож и сглотнула.
— Убирайся, — прорычал император, сверля Химари взглядом. — Я не желаю тебя больше знать. Я дам тебе час, а потом спущу амфисбен и кумо. Выберешься — твое счастье, а нет, мы не станем горевать. Ты — меньшая из потерь и не стоишь слез.
Больше никогда кошке не было так обидно и мерзко на душе. Она сорвалась с кровати и убежала. Айко кричала ей вслед, требовала вернуть ночную сорочку, но отец одернул ее.
Химари не знала, куда бежать — лабиринты под горой, казалось, водили ее кругами. Когда она была готова сдаться и умереть навсегда, разом потеряв все девять жизней в желудке амфисбены, ее завело в Райский сад империи. Истинный ангел, хозяин сада, сказал, что
