на досках намоченный брезент. Это чтоб пожара ненароком не сделать и пылью от выстрела свое местонахождение не выдать. Уже пристегивая на место прицел, хранимый мной в жестком кожаном чехле, и выверяя его по меткам, услышал, как Капин, наблюдающий за вражьими позициями, удовлетворенно сказал:
— Ага! А вот и офицерик появился.
— Где?
Я тоже достал бинокль.
— Вон там, возле дома с розочками на ставнях. В бинокль смотрит.
— Вижу.
Сунув патрон в патронник, припал к ПТР. Через его оптику было видно еще лучше, чем в восьмикратный бинокль. Поле зрения только меньше получилось. Затаив дыхание, потянул спусковой крючок. БАХ! Выстрел в закрытом помещении сильно стеганул по ушам. Блин! Надо было в уши затычки сделать. Потерев ушибленное, несмотря на двойную пружину в прикладе, плечо, опять посмотрел в прицел. Вот блин, промазал! Правда, румын даже и не понял, что в него стреляют, и продолжал оглядывать наши позиции. Ну, вторая попытка. На этот раз целился метра на два выше него и, учитывая легкий ветерок, почти на метр в сторону. БАХ! Прилипнув к прицелу, пытался отыскать мамалыжника. Свалил он, что ли? Ух ты! Если и свалил, то только частично… Офицера не обнаружил, зато разглядел оторванную руку, лежащую возле валуна и до сих пор сжимавшую бинокль.
— Ни хрена себе!
Игорь пораженно крутил головой. Он-то все в свой артиллеристский восьмикратник от начала до конца видел.
— Ты его из своей дуры почти напополам разорвал! И на таком расстоянии!
— Могем, блин. Не зря же я ее сюда тащил!
Снайпер загорелся испробовать новинку сам и без особых трудов пощипал пулеметный расчет, который метров на сто ближе уполовиненного офицера, решил поменять позицию. М-да…все-таки постоянная практика в стрельбе по удаленным целям дает о себе знать. Я бы так не смог.
— Вот это вещь! А оптика-то какая! Все как на ладони видно. Цейсовская?
Капин, радуясь как ребенок, вопросительно посмотрел на меня.
— Самопальная. Дедок один супербдительный сварганил. А вообще эта хреновина, по задумке, не столько снайперская, сколько антиснайперская. Вражьи снайперы ничего и видеть не будут, а тебе главное его засечь. И хана гансу. Причем можно даже после каждого выстрела позицию не менять. Никому в голову не придет тебя на таком расстоянии выискивать. Только на приклад нужно хоть подушку приладить, что ли, а то лягается больно.
Потом мы постреляли еще немного. Ухлопали унтера, связиста и уполовинили расчет орудия во главе с офицером, которые сначала пытались спрятаться за щиток орудия и даже сразу не поняли, что его наша пуля прошивает влегкую. Мы долбали наугад сквозь щит и, похоже, зацепили еще одного. Когда до оставшихся дошло, что дело швах, они сыпанули от своей пушечки, как тараканы. Нам оставалось только на это смотреть. По шустро движущейся мишени, да на таком расстоянии, никто работать бы не смог.
Так что испытания можно считать прошедшими успешно. Когда я собрал в чехол ПТР, Игорь вдруг стал очень официальным.
— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться?
Очень удивившись, спросил у него:
— Тебя что, выстрелами контузило? Или просто с глузду зьихал, как Ничипоренко выражается?
— Товарищ старший лейтенант, Илья, одолжите мне это ружье на время. Вы не волнуйтесь, я за ним следить буду лучше, чем за собственным! У вас же задачи совершенно другие, а я из него противника как белок щелкать буду. Хоть на неделю… Пожалуйста…
У просящего снайпера был такой уморительный вид, что я даже засмеялся.
— Бери. Только прицел береги.
— Да я… Да пуще глаза…
— Ладно, проехали. Потом расскажешь, сколько из него намолотил.
Отдав ружье и чехол с прицелом совершенно счастливому Капину, двинул искать транспорт для дороги обратно. Игорь меня провожал, всю дорогу рассказывая, как он будет ухаживать за оружием. Потом, уже уезжая, видел, как он порысил на позицию, которой мы отвели роль запасной. Видно, не настрелялся еще, хотя и у него, и у меня от этой пальбы на плече был здоровенный синяк.
* * *
А еще через несколько дней Колычев поставил нам интересную задачу.
— В общем так, товарищи. Вам предстоит совершить поиск и взять языка, я подчеркиваю, нужного языка, в глубоком тылу у немцев. Постарайтесь, нам нужен штабной, как минимум, дивизионного уровня. Ну и заодно сами посмотрите, что там и как.
Иван Петрович устало оглядел нашу троицу и добавил:
— Это личная просьба генерала Горбатова. Немцы перегруппировывают войска для удара по Севастополю, а разведка ничего не может выяснить. С нашего направления, возможно, уходят части, а куда они уходят и где будут скапливаться, сказать невозможно. А им на смену, по непроверенным данным вот-вот подойдет 170-я пехотная дивизия немцев. В 44-й армии на проверке этих сведений потеряли уже пять групп разведчиков.
Гусев, удивленно присвистнув, спросил:
— Немцы что, егерей сюда перевели, или у нас в штабах шпион завелся?
— Нет, все проще и хуже. Два разведчика смогли вернуться и рассказали, что, во всяком случае, их — перестреляли местные. Тут до самого Джанкоя татарские поселения. И крымские татары активно сотрудничают с немцами. Не все, конечно, но предателей очень много. Служат проводниками у врага, сдают им наши отряды партизанские, охотятся за окруженцами. Сволочи!
Полковник стукнул кулаком по столу, потом, расстегнув воротник гимнастерки и закурив, более спокойно продолжал:
— Можно было бы вас самолетом подальше завезти, но нет никаких гарантий, что вы и там не напоретесь на этих гадов. Да и местность там все больше степная. Даже уйти некуда будет, если прижмут. Думали к партизанам скинуть, но вчера отряд Борисова не вышел на связь. Похоже, их тоже накрыли.
У меня, пока слушал монолог полковника, появилась идея.
— Иван Петрович, а если мы в немецкой форме пойдем? Гусев по-немецки, как по-русски, болтает, да и я с Пучковым за это время в языке поднатаскались. Вряд ли татары будут
