войн, которые они вели после Второй мировой войны[596][597]. (В Корее была в лучшем случае ничья, Вьетнам – поражение, в Ираке и Афганистане вряд ли удастся победить. Только война президента Джорджа Буша-старшего в 1991 году с целью заставить Саддама Хусейна освободить Кувейт признается победной.) Размышляя об этом, бывший министр обороны Роберт Гейтс постулирует очевидное: «На мой взгляд, любого будущего министра обороны, который посоветует президенту снова направить многочисленный американский сухопутный контингент в Азию, на Ближний Восток или в Африку, следует показать психиатру, как в свое время деликатно сформулировал генерал Макартур»[598]. В последние десятилетия сами американцы – и творцы политики, посылающие американских парней на войну, – проявляют вдобавок все большее нежелание рисковать жизнями соотечественников в бою. Вследствие этого возникает любопытная картина: военные планировщики ныне исключают из рассмотрения целые группы операций, поскольку те рискованны для солдат, а политики все меньше и меньше рассуждают о победах, зато все больше говорят о сохранении жизней. Китайские руководители знают об этом и учитывают данный факт в своем планировании. В частных беседах, насколько известно, некоторые из них упоминали, что в Китае найдется несколько миллионов «лишних» одиноких мужчин, готовых умереть за свою страну.
Подобно бензину, вылитому на дрова, всевозможные «ускорители» способны превратить в войну случайный конфликт или провокацию третьей стороны. К числу таких «ускорителей» принадлежит, как писал Клаузевиц, «туман войны». Развивая мысль Фукидида о войне как стечении обстоятельств, Клаузевиц в своей книге «О войне» высказался так: «Война – область недостоверного; три четверти того, на чем строится действие на войне, лежит в тумане неизвестности»[599]. Эта фундаментальная неопределенность может обернуться тем, что военачальнику или политику придется действовать агрессивно, когда более полный набор фактов будет побуждать к миролюбию, и наоборот.
В 1964 году, через два дня после того, как корабли Северного Вьетнама атаковали проводивший разведку американский эсминец «Мэддокс» в Тонкинском заливе, разведка США сообщила о втором нападении на тот же корабль. Реагируя на эту дерзость со стороны Северного Вьетнама, министр обороны Роберт Макнамара затеял пропагандистскую кампанию, которая заставила конгресс принять резолюцию по Тонкинскому заливу и фактически объявить войну Северному Вьетнаму. Только спустя десятилетия Макнамара узнал, что сообщение о втором нападении было ошибочным. Он вспоминал: «В конечном счете президент Джонсон санкционировал бомбардировку в ответ на ту самую вторую атаку, которой в реальности не было». Ложная тревога сыграла ключевую роль в том, чтобы направить Соединенные Штаты Америки на путь, закончившийся провалом во Вьетнаме[600].
Появление разрушительного оружия, которое внушает «страх и трепет», еще сильнее усугубляет туман войны и неопределенность. Нападения на центры командования и системы управления войсками, включая спутники, сегодня столь существенные для координации действий и обеспечения коммуникаций, могут парализовать руководство страной в ходе войны. В 1991 году операция «Буря в пустыне» против Саддама Хусейна продемонстрировала, так сказать, пробную версию этой тактики. Американцы уничтожили разведывательные «глаза» Саддама и перерезали линии связи между ним и иракскими командирами на местах. Очутившись в изоляции, иракские военные растерялись, вследствие чего атаки американских самолетов, как сообщали некоторые летчики, походили на «стрельбу по рыбам в бочке».
Противоспутниковое оружие – один из «ускорителей», способных, по оценкам военных планировщиков, сыграть важную роль в любом американо-китайском конфликте. Такое оружие долго оставалось вымыслом авторов фантастических романов, но сегодня оно стало реальностью. В 2007 году Китай успешно уничтожил метеорологический спутник и с тех пор регулярно проверяет свои возможности использования спутников менее радикальным образом. Спутники являются ключевым звеном коммуникаций практически любого рода войск США, с них поступают предупреждения о запуске баллистических ракет противника, они фотографируют местность и выдают прогнозы погоды при планировании операций. Навигационные спутники глобального позиционирования контролируют «прецизионность» почти всех современных боеприпасов и позволяют кораблям, самолетам и сухопутным частям узнавать свое местоположение в ходе схватки. США зависят от этих технологий сильнее, чем любой из конкурентов Америки. Без спутников главнокомандующий не сможет отдавать приказы ни сухопутным подразделениям, ни кораблям, ни самолетам. Противоспутниковое оружие разнообразно: здесь и «кинетические» устройства, которые уничтожают физические цели, засоряя орбиты обломками, и более «миролюбивые» агрегаты, которые ослепляют спутники лазерами или «глушат» их, из-за чего спутники превращаются в бесполезные железки.
Киберпространство предлагает еще больше возможностей для разрушительных технологических операций, способных обеспечить решающее преимущество, но, с другой стороны, действия в этом пространстве чреваты неконтролируемой эскалацией. Подробности наступательного кибероружия по-прежнему сильно засекречены, известно только, что это оружие непрерывно совершенствуется. Но порой случаи его применения становятся достоянием общественности – вспомним кибернападение Америки на ядерную программу Ирана[601]. Основные структуры кибервойны в США – Агентство национальной безопасности и Кибернетическое командование, – а также их китайские коллеги вполне могут использовать кибероружие для подавления военных сетей коммуникации и выведения из строя критической гражданской инфраструктуры, например электрических сетей. Более того, используя прокси-серверы и опираясь на международную сеть «скомпрометированных» компьютеров, они могут прятать источник угрозы, тем самым существенно мешая жертве идентифицировать атакующего.
Подобно противоспутниковому оружию, кибероружие может обеспечить решающее преимущество в битве, разрушая цепочки командования и прерывая обмен информацией, от которого сегодня зависят военные, причем сделать это без кровопролития. Перед нами опасный парадокс: то действие, которое, по мнению нападающих, должно привести к устранению возможности конфликта, может показаться безрассудным и провоцирующим в глазах жертвы. Даже если физическое поле битвы останется ограниченным Южно-Китайским морем, кибервозможности позволяют каждому комбатанту проникать в уязвимую инфраструктуру другого, например, уничтожать электрические сети, обесточивать больницы или вносить хаос в финансовую систему. Точно так же кибератаки могут уничтожать коммуникации, напускать туман войны и порождать смятение и неразбериху, умножающие шансы на роковую ошибку.
США и Китай обладают такими ядерными арсеналами, часть которых наверняка уцелеет при первом ударе и будет в состоянии нанести ответный, но ни одна из сторон не может быть уверена в том, что ее киберарсенал способен противостоять серьезной кибератаке. Например, крупномасштабная китайская кибератака на американские военные сети может временно сузить возможности Вашингтона по принятию ответных мер или даже лишить его управления некоторыми критически важными системами наблюдения и контроля. Это обстоятельство порождает опасную динамику типа «используй, или проиграешь», когда у каждой из сторон возникает стимул атаковать ключевые узлы компьютерных сетей другой, прежде чем она сама подвергнется нападению.
Не исключено, что Пекин или Вашингтон предпримет тайную кибератаку с целью послать предупреждение противнику: никто не пострадает, не будет широкомасштабной паники, но специалисты осознают, что это сигнал о возможности полноценной атаки на военную или гражданскую инфраструктуру. А если противник не сумеет правильно интерпретировать такое послание, возможна
