На деле во времена провозглашения, доктрины социалистического реализма ударение делалось не столько на его революционной или пролетарской природе, сколько на отождествлении его с партией, духовной сущностью нарождавшегося социалистического государства и лучшими традициями мировой литературы. Бывшие “пролетарские писатели” явно уступили наиболее ответственные и престижные посты в Союзе писателей считавшимся аполитичными “попутчикам”. Сталинистское государство теперь создавало себе образ великой империи — разумеется, нового и высшего типа, но обладающей всеми лучшими достижениями цивилизаций прошлого. Несмотря на очевидные различия, культурную жизнь новой Советской России можно сравнить с Францией XVII века. Государство Короля-Солнца тоже пыталось заложить основы великой литературной традиции, предписывая своим подданным нормы вкуса, заимствованного у классической древности.
Союз советских писателей был основан под неусыпным партийным контролем в непоколебимо имперском духе. Его структура и функции могут служить моделью для изучения любого профессионального или творческого союза СССР. Как и в других профессиональных сферах, партийный контроль осуществлялся через систему номенклатуры — угодные партии писатели назначались на ответственные посты. Союз оказывал своим писателям помощь, которую они не могли получить где-либо еще. Он строил жилые дома, загородные виллы, дома отдыха, больницы и санатории. Он обеспечивал писателям условия для работы, организуя поездки для “сбора материала”, обеспечивал покой во время “творческих отпусков” и давал секретаря при подготовке чистовой рукописи. Для обсуждения готовых и готовившихся работ регулярно собирались семинары. Союз на деле превращал писателей в национальную элиту, во главе которой стояли “лучшие”, занимавшие наиболее ответственные должности в Союзе. В рамках этой организации писатели были окружены и заботой, и бдительным контролем.
Союз писателей располагал также большим количеством журналов и издательств, т.е. регулировал доступ к самому важному для писателя благу — возможности публиковать свои произведения. Старшие чиновники Союза постоянно контактировали с курировавшими культуру работниками Центрального Комитета, так что границы дозволенного они знали всегда. Обычно руководители Союза писателей сами были писателями второстепенными, и потому их положение и авторитет сильно зависели от занимаемого ими поста. Их вкусы и предрассудки в большей степени влияли на литературную жизнь, чем собственно марксистско-ленинская идеология. За очень редким исключением, они были людьми весьма среднего образования и сомнительной культуры. Их вкусы сложились частично под воздействием народной культуры, частично под влиянием массовой литературы, которая стала складываться в России незадолго до революции — детективов, приключенческих и любовных романов. Эта смесь помогает понять происхождение некоторых специфических черт советской литературы, особенно художественной. Как мы видели, были писатели, чьи произведения образовывали “высоколобый” слой литературы (Горький, А. Толстой, Шолохов, Н. Островский, Фадеев). Их творчество носило героико-гиперболический характер и было связано самым нелепым образом и с реалистической литературой девятнадцатого века, и с героическим фольклором. Более обширной была группа писателей “средней руки”, чьи произведения болтались в промежутке между партийностью и вагонным чтивом. Они писали романы о войне, приключениях, о деятелях Древней Руси или детективы, где чекисты или милиционеры разоблачают козни империалистов. В целом вкусы “литературных бюрократов” и их читателей совпадали.
Трудность, однако, состояла в том, что были — очень немногие — писатели, которые не бросились с готовностью в объятия этой структуры. Конечно же, именно они и были лучшими. Политический контроль и всеобщая серость были им отвратительны. После революции, и при Сталине в особенности, они или выступали “в жанре молчания”, по выражению Бабеля, или стали журналистами, или занимались переводами детской литературы, чем и обеспечивали себе возможность писать то, что не имело надежды на публикацию. Некоторые, подобно Булгакову, верили, что “рукописи не горят”, и продолжали писать, невзирая ни на что — они знали, что потомки прочтут их произведения. Среди тех, кто хранил молчание, были Бабель, Мандельштам, Пастернак, Ахматова. Олеша занялся журналистикой, Пильняк и Зощенко попытались приспособиться и изменили свой стиль — результат оказался плачевным. Замятин эмигрировал, что, как мы видели, пошло ему на пользу. Некоторые наиболее крупные писатели — Бабель, Пильняк, Мандельштам — отправились умирать в трудовые лагеря. По иронии российской судьбы при Сталине ту же участь разделил их гонитель Авербах.
Деятельность Союза писателей помогает понять, как в Советском Союзе, начиная с 1930 г., осуществлялось управление идеологией и культурой. Наследство “культурной революции” было узурпировано монолитными профессиональными союзами, созданными государством. Работали там “старые” и “красные” специалисты, поставленные под жесткий контроль партии. В результате этого вовсе не обязательно побеждала марксистская ортодоксия. На деле часто именно “старые” специалисты (вроде Горького) получали решающее влияние, и в их руководящих указаниях смешивались их собственное мировоззрение, реформированный русский патриотизм и избранные места из марксизма-ленинизма. В результате возникла эклектичная мешанина из русского национализма и социализма, пригодная для тех, кто занимал теперь высшее положение в структуре власти и нуждался в идеологическом обосновании своих позиций.
Итак, в тридцатые годы в ходе социальных потрясений невиданного доселе масштаба возникла новая иерархическая социальная структура, основанная на системе партийных номенклатурных назначений. Новая правящая элита ни в малейшей степени не может считаться стабильным или полностью сформировавшимся социальным классом. Тем не менее замечательные орудия политического управления, сосредоточенные в руках этой элиты, позволяли ей со временем укрепить свою власть. В известном смысле самым опасным врагом нового класса был его создатель Сталин и контролируемый им аппарат службы безопасности. Однако, с другой стороны, новый класс сам нуждался в службе безопасности для своей же собственной защиты. Неотесанные, неопытные и часто очень молодые представители новой элиты получили необъятную власть, но им все еще недоставало традиций и легитимности. Суд божий, обрушившийся на них в 1941 г., помог им заполучить и то, и другое.
РЕЛИГИЯ И НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС В СССР
Как мы уже имели возможность убедиться, советское государство с самого начала претендовало на ту роль, которую играет обычно церковь со всеми ее атрибутами. Потому оно было склонно видеть соперников во всех религиозных движениях, особенно же в старой Русской Православной церкви. Теоретически никаких трудностей в этом вопросе не было: Ленин считал религию всего лишь следствием социального угнетения и экономической эксплуатации. По его мнению, глубокие корни религии в современном ему обществе объяснялись социальным угнетением “трудящихся масс” и их полным бессилием перед слепыми силами капитализма. Отсюда — в теории — следовало, что искоренение социальных и экономических пороков должно привести к исчезновению религиозных верований. На практике же партия никогда не обнаруживала каких-либо признаков того, что она сама верит в возможность такого развития событий. Коммунисты никогда не собирались оставить церковь в покое и дать ей возможность отмереть самостоятельно. Напротив, с самого начала партия разрушала храмы и проводила насильственную секуляризацию верующих. Так она поступала и в дальнейшем, за исключением времени между 1941–53 гг.
Самый первый закон о религии был принят в январе 1918 г. и назывался “Об отделении церкви от государства”. На деле же речь шла не столько об “отделении”, сколько о подчинении церкви государству. Церкви и религиозные общества были лишены прав юридических лиц, все церковные земли и прочая собственность национализировались без всякой компенсации. В то же время прихожанам было дано право аренды церковных зданий и объектов поклонения для отправления культа. Однако теперь местные советы получили возможность использовать церкви для других целей — для проведения концертов, собраний и демонстрации кинофильмов. Все священнослужители стали “лишенцами” — т.е. ущемленными в гражданских правах. Они были лишены права голоса, облагались самыми высокими налогами, получали продовольственные карточки низшей категории, а их дети лишались возможности получить специальное или высшее образование. Религиозная пропаганда не была запрещена безоговорочно, но на практике не существовало ни малейшей возможности получить религиозное образование за пределами семьи. Все религиозные публикации государственная цензура поставила вне закона. Между тем партия прилагала максимум усилий к тому, чтобы воплотить в жизнь пункты принятой в 1919 г. программы партии, где ставилась задача “освобождения трудящихся масс от религиозных предрассудков” и организация для достижения этой цели широкой научно-просветительной и антирелигиозной пропаганды. “Освобождение” это только “пропагандой” не ограничивалось; советское государство активно и жестоко преследовало церковь. Большое количество церковных зданий было осквернено и разрушено, многие использовались для светских нужд. Больше половины монастырей было закрыто. К 1921 г. двадцать девять епископов и больше тысячи священников были арестованы или погибли в жестоких столкновениях гражданской войны. Некоторых просто казнила ЧК — как “классовых врагов”.
