котором помещаются тир и танцевальная площадка.
Что касается зимней церкви, то она по-прежнему служит народу в виде столярной мастерской и склада. Я сам, когда нужно было взять цементу, заезжал в нее на машине и ободрал у машины бок, потому что проезд очень узок, а водить автомобиль я тогда только еще учился.
5
Может быть, и не все древности, находящиеся в бесчисленных церквах Владимирской земли, были упомянуты в книге, но то, что упомянуто, не подлежит сомнению. Впрочем, какую бы старину, какие бы живописные сокровища ни сулила книга, приехав на место, довольствуешься чаще всего созерцанием щебня, поросшего крапивой, или колхозного склада с голыми стенами и с окнами, заткнутыми пропыленной паклей. Все же некоторые строки воспламеняли воображение и побуждали к действиям.
«Село Пречистая Гора – от Владимира в 40 верстах при речке Томе. Годов двести тому назад существовал здесь Покровский женский монастырь. Время его основания и упразднения неизвестно. В тридцатых годах настоящего столетия на месте бывшего монастырского храма стояла древняя часовня с деревянными иконами. В показанных годах часовня сгорела со всеми иконами, кроме двух икон: Воскресения Христова и Боголюбивой Божьей Матери, которые сохраняются доселе в домах приходских крестьян. Кроме того, из этого монастыря сохраняется икона Божьей Матери в церкви села Ельтесунова».
Сколько тут всего, в этом маленьком и скупом отрывке. Название – Пречистая Гора! Покровский монастырь. Время основания и даже упразднения неизвестно. По устоявшемуся обычаю, когда упразднялась и ломалась церковь, на месте ее воздвигали часовню. В часовню переносили из церкви наиболее древние иконы. Часовня стоит века. Про монастырь все забыли. Держится туманная легенда, что был будто бы раньше монастырь. Давно. Никто уж не помнит. Но часовня стоит, иконы в ней подлинные, из того самого монастыря, живые свидетели. По ним, по их древности можно узнать, в какие времена существовал монастырь.
В тридцатые годы (время Пушкина) часовня горит. Упала свеча, недоглядели, кругом дерево суше пороха, успело высохнуть за триста или четыреста лет. Горят древние монастырские иконы, горят шедевры, которые могли бы украсить любой музей, горят они в Пречистой Горе, затерянной в глубине Владимирского ополья, на крутом берегу реки Колокши. Однако две иконы какой-нибудь расторопный мужик, или верующая старушка, или крестьянка из тех, что «в горящую избу войдет», успевает из огня выкинуть. Спасенные иконы изображают одна Воскресение, другая Боголюбивую Божью Матерь. Иконы эти сохраняются в домах приходских крестьян.
Это было сто тридцать лет назад. Обыкновенная икона могла бы не простоять столько лет в крестьянской избе, но к иконе, спасенной из огня, особое отношение. Ее берегут, ее чтят. Мать завещает дочери не выбрасывать эту икону. Дочь, состарившись, наказывает своей дочери.
Мой дед, Алексей Дмитриевич, умерший в 1933 году, родился в 1849-м. Его отец, мой прадед, мог быть 1820-го или даже 1810 года рождения. Значит, пожар в Пречистой Горе был во времена наших прадедов и прабабок. То есть это было сравнительно недавно, и если поехать теперь в Пречистую Гору и хорошенько поспрашивать… И вот я почувствовал, что у меня захватило дух.
Возможность прикоснуться к седой, в восковых накрапах и в душистой копоти старине, осязаемая реальность старины лишили меня возможности думать о другом. Человеческая натура такова, что всякое распутывание следов и событий, всякий, как теперь мы говорим, детектив увлекает человеческую натуру и поглощает ее целиком.
Через несколько страниц «Статистическое описание» предложило новую занимательную задачу. Там, где описывались село Черкутино и входящие в Черкутинский приход деревни, была сделана сноска, набранная мелким шрифтом. Вот эта сноска от слова до слова:
«В часовне при деревне Горямине находится замечательная по древности икона святых Бориса и Глеба».
В первые дни моего увлечения в нашем селе жил молодой художник, выпускник ВГИКа Женя Игнатьев. Тетя Поля, у которой он квартировал, называла его Женюшка. Тотчас это имя привилось к молодому человеку, и мы тоже не называли его иначе.
Женюшка собирал в нашем селе материал для своей дипломной работы. Он бродил по окрестностям с этюдником и писал акварелью разные пейзажи, а также портреты жителей нашего села. При всем том у него оставалось много свободного времени. Мы часто встречались и подолгу разговаривали. А так как я не мог в те первые дни моего увлечения говорить о чем-нибудь другом, кроме старых икон, то наш разговор все время вертелся около них. Я не замедлил прочитать Женюшке про обе часовни, про сгоревшую в тридцатых годах прошлого века и про другую, существовавшую еще в год выхода книги, то есть в 1893 году. Как маршалы перед сражением, мы начали обсуждать предстоящие экспедиции.
Мы выбрали, с чего начать. Все как будто складывалось в пользу Горямина. Во-первых, близость. До Горямина от нас не больше трех километров, в то время как до Пречистой Горы двенадцать. Во-вторых, близость временная. Пречистенские иконы спасены из огня сто тридцать лет назад, а горяминская «Борис и Глеб» семьдесят лет назад все еще стояла в часовне. В-третьих, большая определенность. Одно дело – «сохраняются в домах приходских крестьян», и совсем другое дело – «в часовне находится»…
Хотя, если раздуматься, ни один из трех пунктов не давал горяминскому варианту никаких преимуществ. Во-первых, для автомобиля нет разницы между тремя километрами и двенадцатью. Во-вторых, сто тридцать лет и семьдесят, конечно, разные сроки, но между ними нет принципиальной разницы, оба они восходят к дореволюционному периоду России. Дело не в сроках. За один год могло сделаться больше, чем за предыдущие сотни лет. В-третьих, определенность на поверку тоже оказывалась относительной. В доме приходских крестьян, пожалуй, даже больше шансов было уцелеть черной старой доске, нежели в часовне посреди деревни.
Так мы обсуждали со всех сторон каждый из двух вариантов, пока Женюшка не воскликнул:
– Что мы думаем, всего ведь три километра. Через несколько минут мы будем на месте и все увидим в реальности. Давай заводи мотор!
Наша первая экспедиция (в дальнейшем мы стали называть их спасательными экспедициями) началась.
Конечно, рассуждали мы во время десятиминутной езды, часовня в Горямине погибла. Небывалый никогда и нигде в мире ураган прокатился по земле за эти десятилетия. Он перемешал дворцы, храмы, семьи, сословия, целые народы – все, что находилось на территории государства. Возможно ли после этой бури найти микроскопическую (в масштабах бури) дощечку с изображением Бориса и Глеба, прокоптившуюся от свечей и лампад. Неужели, хотя бы и в самой глубине океана, могут найтись некоторые закоулки, некоторые слои воды, не затронутые, не взбаламученные, не перемешанные великим ураганом. Этого не может быть, и часовня в Горямине погибла.
Но
