а потом вдруг взглянул на меня.
Сержант казался мрачным. Однако в его темно-карих глазах стояло спокойное, хоть и тяжелое понимание.
— Дурак ты, Самсонов, — прошипел ему мехвод Махоркин.
Он, сидя у буржуйки, поднялся под взглядами остальных пограничников. Худощавый, одетый в одни только брюки и майку, он приблизился. Грязноватые плечи и руки мехвода поблескивали от пота. Блестело и лицо.
— Поздравляю, Саня, — протянул он мне свою узкую ладонь, — поздравляю с повышением.
Махоркин улыбался, но в глазах его стояла тихая, спокойная грусть.
— Глебыч вон, — он кивнул на Глебова, — уже трижды рапорт писал на прапорщика. А его всё не берут да не берут. А тебя сразу с руками сцапали.
Проследив за взглядом мехвода, я глянул на Глебова. Огромный наводчик сидел на низеньком табурете. Со своим автоматом он уже давно разобрался, и теперь полистывал маленькую, видавшую виды книжечку в синей твердой обложке. Я смог разглядеть большие блестящие буквы на ней: «Фантастика».
Глебов, кажется, почувствовал на себе мой взгляд. А потому поднял его. Его добродушное крупное лицо озарилось улыбкой. Наводчик кивнул.
Мало-помалу бойцы принялись отходить от шока первых минут. Неловкая тишина развеялась. Кто-то из бойцов, поддаваясь примеру Махоркина, поздравлял меня, здороваясь за руку. Другие выкрикивали слова поддержки и одобрения, не сходя со своих мест.
По-разному звучали эти слова. Иногда искренне тепло. Иногда вежливо, но безразлично. Иногда в них чувствовалась добрая грусть.
— Саня, да тебя ж заставили, да? — не унимался Самсонов. — Заставили написать рапорт. Скажи? Сам бы ты никогда!..
— А чего это ты так разнервничался, а? — ехидно ухмыльнулся Пчеловеев, поправляя свою потрепанную панаму, — Сколько тебе там служить осталось? Полгода?
Самсонов, казалось, растерялся от внезапного вопроса Пчеловеева. Уставившись на него ничего не понимающим взглядом, сказал:
— Семь месяцев. А что? Причем тут это вообще⁈
— Да при том, — Пчеловеев ухмыльнулся. — Ты вот тут Саню пытаешься виноватым выставить, да только не понятно в чем. Это армия, друг. Тут — куда Родина пошлет. Или куда сам попадешь.
— Разлука с друзьями, — кивнув, дополнил Андро, — дело регулярное. Вот я сколько уже отделений поменял? Три! Вот сколько. В первом служил старшим стрелком. На заставе еще. Во втором, уже тут, в афгане, получил сержанта. А потом и отделение под команду. И, наконец, тут, в мангруппе оказался. И везде у меня товарищи остались и добрые друзья. Они ж никуда не делись. Служат.
Самсонов почти сразу смутился. Его правильного черт лица зарделось. Щеки сильно покраснели. Сержант отвел взгляд.
— Не дрейфь, — улыбнулся я ему, а потом положил руку на плечо. — Нормально всё будет. Или боишься чего?
Самсонов, казалось, устыдился еще больше. Совсем отвернулся.
— Боится, — выкрикнул кто-то из погранцов, — что его без тебя обижать будут!
— Ну! — Весело, под несмелый, но нарастающий смех погранцов, подхватил другой, — как школьника, который тока-тока в новую школу перевелся.
Бойцы грянули дружным, гораздо более звонким смехом. Самсонов нахмурился и погрозил кому-то кулаком.
— Ты тут уже свой, — сказал я Самсонову.
Сержант, казалось, вздрогнул, когда услышал мой негромкий, на фоне всеобщего смеха голос. Обернулся.
— С Катта-Дувана свой, — убежденно сказал я.
— Да я не поэтому. Я…
— Знаю, что не поэтому, — перебил я Самсонова.
Сержант уставился на меня, широко раскрыв глаза.
Пусть были мы с ним плюс-минус одного возраста, однако уже давно я заметил в поведении Самсонова изменения. Изменения в голосе, в манере держаться. Даже в мимике лица. Заметил и принял их как занятные.
Всё потому, что сержант, может и не сознательно, стал мне подражать. Подражать тону голоса, подражать позе тела, даже перенимать характерные интонации, с которыми я привык выговаривать некоторые слова. Даже пресловутый офицерский тон, который я иногда использовал, когда командовал бойцами, проскакивал теперь и в приказах Самсонова своему отделению. Пусть звучал он иногда не очень убедительно, иногда даже смешно, но всё же проскакивал.
Этот новый командир, этот сержант, что поступил вместо меня командовать третьим отделением разведвзвода, нашел себе кумира. Человека, на которого старался быть похожим. И этим человеком стал я.
Возможно, Самсонов вовсе так и не думал. Возможно и не замечал того, что замечал я. Однако его реакция на новость о моем отъезде говорила сама за себя.
— Ты хороший солдат, Гриша, — улыбнулся я, а потом подался к нему и гораздо тише, так, чтобы никто в общем гуле голосов не расслышал моих слов, добавил: — хороший. И чтобы оставаться хорошим солдатом, тебе никакой Селихов под боком не нужен. Понял?
Глаза сержанта Гриши Самсонова вдруг расширились еще больше. Лицо вытянулось от изумления. Мне показалось, что в этот самый момент он понял о себе то, что я увидел уже давно. Самсонов понял, кому он стремился подражать. На кого старался походить больше всего.
Самсонов открыл рот. Открыл так, будто вот-вот что-то скажет.
— Я…
— Что тут за гай-гуй⁈ — Вдруг отодвинув полы палатки, на входе появился Муха.
Пограничники все как один затихли.
* * *
В этот самый момент где-то в Афганистане
— О, привет, старина, — проговорил Стоун, заметив копошение в гнилой соломе. — Я думал, ты уже не придешь, Джозеф.
В углу зашуршало еще громче. В тишине, которую лишь иногда прерывал глухой шум ветра, пробивавшегося сквозь крохотное окошко, Стоун отчетливо распознал едва слышимый писк.
Небольшая серая крыса выбралась из соломы, что вот уже целый месяц служила лежанкой для Уильяма.
Крыса опасливо побежала вдоль стены. Замерла, подрагивая усиком и косясь на Стоуна черным глазом.
— Ну что ты, приятель? — прошептал он, — пришел и за своей порцией? Ну погоди-погоди.
Стоун не знал, где он находится. Не знал, потому что сюда, в этот душный и сырой подвал, его бросили с обмотанными вонючей тряпкой глазами.
Местечко было тем еще: грубые шершавые стены, земляной пол, низкий глиняный потолок с большими, выпирающими буграми-перекрытиями, замазанными глиной. Одинокое, очень узкое окошко под потолком.
Стекла в окне не было. Лишь ржавые, но крепкие прутья решетки. Днем сквозь него пробивался свет солнца. Пробивался совсем недолго, примерно до полудня. Потом солнце поднималось выше и скрывалось за глиняной стеной, что была прямо перед окном. Ночью же сквозь окно проникал тусклый электрический свет.
Стоун не мог понять, где находится. Звуков обычной кишлачной жизни снаружи не доносилось. Иногда гремел генератор. Иногда слышались отзвуки чужих голосов.
Да, по правде сказать, Уильяма уже мало волновало, где именно его бросил Забиулла. Стоун уже привык и к постоянной сырости. Привык к ночным мерзким сквознякам, к тяжелому и мятому ведру, заменившему ему нужник. Да даже к злобному афганцу-надзирателю, что раз в день приносил ему еду:
