когда мне ехать. Успеется еще. Сможешь еще ей и письмо написать. Хочешь, передам?
Муха, застывший без движения, вдруг тронул себя за лоб.
— Да действительно… Чего это я? — Он сконфуженно разулыбался. — Совсем уже голова не варит под конец дня… А про письмо, Саша, ты хорошо придумал. Обязательно напишу.
Внезапно Муха, постоянно прятавший от меня свой взгляд, заглянул мне в глаза. И я заметил, как в них, да и на его лице, — великое облегчение. Как бы в подтверждение этому, Муха легко вздохнул:
— Спасибо тебе, Саня. Спасибо, что согласился помочь.
— Обращайся, командир, — ответил я. — И не стесняйся, если что.
Сегодня было прохладно и зябко. Кишлак, что развернулся под крепостью Хараз-Кала, а вместе с ним и оброшенные сельскохозяйственные поля, тонули в тумане. Низкое, подернутое ровной серой дымкой облаков небо то и дело срывалось на неприятный, мелкий дождь.
В крепости уже кипела жизнь. Дозоры уходили на дальние посты, часовые занимали свои позиции. Кто-то из командиров построил свой взвод и натужно, с надрывом, орал на бойцов.
Но нас зычные звуки его голоса не волновали. Сейчас ровный, спокойный рокот двигателя «Шишиги» звучал для нас гораздо громче любого злобного крика.
Провожать меня вышли не все. Кто-то спал после очередного дежурства. Кто-то просто стыдился открытых эмоций. И я прекрасно понимал этих ребят. И даже и не думал держать на кого бы то ни было зла.
— Ну, не подведи, товарищ прапорщик, — улыбнулся мне мехвод Махоркин.
Было еще рано, но он уже умудрился вымазать свою улыбчивую физиономию моторным маслом. — Не посрами честь нашего взвода там, в Алма-Ате.
— А думаешь, посрамлю? — хитровато улыбнулся я.
Немногочисленные бойцы, что вышли меня проводить, сдержанно, даже сдавленно, рассмеялись.
— Нет, конечно не думаю, Саня, — добродушно покачал он головой. — Знаю — ты не оплошаешь.
С этими словами он кинулся было обниматься, но опешил и стеснительно протянул мне грязноватую пятерню.
— Да иди ты сюда, сурок моторный, — рассмеялся я и заключил мехвода в крепкие объятия.
Раздались гулкие, трескучие хлопки, с которыми мы похлопали друг друга по спинам.
— На, вот, Саня, — приблизился добродушный Глебов, — на дорожку тебе почитать.
Наводчик передал мне небольшую книжицу. «Остров сокровищ», прочел я на обложке.
— Чтобы короче был путь, — пояснил Глебов со спокойной улыбкой сильного и сознательного человека.
— Спасибо, Арсений. Будет, — я ответил ему не менее спокойной улыбкой.
— Ну… Это… — пробурчал Пчеловодов, неловко протискиваясь между Махоркиным и Глебовым. — Спасибо, Саня. И прощай. Удачи тебе.
— А за что, спасибо-то? — удивился я.
На угрюмом лице Пчеловодова вдруг расцвела улыбка:
— Что мозги нам всем вправил. И мне, и Бычку, и Смыкало. А еще, — он снова посерьезнел. — Что про парней до последнего не забывал. Даже когда…
Вдруг голос Пчеловодова на миг изменился. Он тут же осекся. А потом тихо проговорил:
— В общем… Бывай. Может, еще увидимся.
— Бывай. Служи хорошо.
Приблизился Андро Геворкадзе. Он открыл было рот, даже набрал воздуха в грудь, но вдруг тоже осекся и ничего не сказал. Вместо этого сержант махнул рукой и полез ко мне брататься.
— Давай, Сашка. Удачи тебе там, — только и сказал он, когда мы расцепились.
— И тебе, Андро. И хомяку твоему, — хмыкнул я.
Андро хохотнул.
— Ага, — выдал он, негромко добавив что-то на грузинском.
Я украдкой глянул на Самсонова. Сержант держался несколько особняком. Отставал от остальных на два шага. Он нашел в себе силы прийти, но казалось, не решался приблизиться.
— Давай, Гриша, — махнул я ему рукой. — Легкой службы!
Самсонов вдруг весь напрягся. Стиснул и губы, и зубы так, что мне показалось, я расслышал, как скрипнуло. А потом сержант внезапно вытянулся в струнку и… отдал мне честь.
— О-о-о-о… — весело и смешливо затянули погранцы.
— Официальный какой! — рассмеялся Махоркин.
— Ты ему еще рапорт прощальный напиши. Отчитайся о том, как сильно горевать по другу и товарищу будешь, — язвительно заметил Пчеловодов.
— Да идите вы в баню… — смутился Самсонов, — вы…
Он замер. Остальные погранцы, скорые на подколки, тоже вдруг застыли без движения. Все потому, что и Гриша Самсонов, и остальные увидели, как я тоже взял под козырек в ответ на жест сержанта.
А потом раздался гудок клаксона «Шишиги». А за ним и ругань Мухи:
— Чего распелся, а⁈ Не видишь, товарища провожаем! Жди сколько надо!
Из окошка водительской двери, под которой Муха болтал о чем-то с сержантом-старшим наряда, прибывшим на «Шишиге», выглянул ефрейтор-водитель с обиженным лицом.
— Товарищ старший лейтенант! — пожаловался он, — у нас же время! Мы ж не только вашего везем!
— Молчи, Сережа, — поморщился старший наряда, — ничего…
— Отставить, — строго сказал Муха. — Ладно. Щас двинем. Давайте, две минуты еще.
Муха энергично зашагал к нам. Застыл лицом к лицу со мной.
— Письмо не забыл? — строго спросил он.
— Все перепроверяешь? — улыбнулся я в ответ.
По-командирски строгое лицо Мухи вдруг помягчало.
— Ладно, извиняй, Саня. Привычка.
— Ничего.
— Ну… — Муха нахмурился. Лицо у него сделалось такое, будто он сердится.
Старлей зыкнул на бойцов, стоявших у меня за спиной, и те едва удержались от того, чтобы отступить на шаг. Самсонов и вовсе не удержался.
— Не умеешь ты прощаться, Боря, — сказал я добродушно.
Старший лейтенант Борис Муха, командир разведвзвода четвертой ММГ Московского погранотряда, вдруг едва заметно улыбнулся.
— И правда, Саня, — сказал он, протягивая мне руку, — не умею. А потому и не стану. До встречи, Селихов.
* * *
Два месяца спустя…
— Да, слушаю, — полковник Журавлев жестом приказал капитану КГБ Орлову подождать.
Орлов недовольно, но так, чтобы начальник не заметил, засопел. Сидя в кресле у стола полковника с длинной, приставной столешницей для совещаний, терпеливо закрутил мельницу большими пальцами.
— И как? — сурово спросил Журавлев, сжимая трубку телефонного аппарата толстопалой, грубой рукой рабочего, — нет?
В достаточно просторном кабинете начальника Особого отдела округа было душновато. Натопили неслабо. Желтый свет плафонов поигрывал на лаковом столе бликами. Пахло нафталином, бумагой и лаком для мебели.
Орлов некоторое время рассматривал портрет Брежнева, висевший за спиной усатого, с широким, но будто бы вырубленным из камня лицом полковника.
Впрочем, очень скоро взгляд капитана упал на две, лежавшие перед Журавлевым папки с тесемками. Одна из них несла на себе гриф «Янус-1». Другая — «Янус-2». И обе были очень тоненькими. Казалось, на столешнице лежали лишь обложки из серого, грубого картона, не содержащие внутри никаких, ну совершенно никаких материалов.
Орлов знал, что это не так.
Журавлев прекратил отчитывать кого-то по телефону. Положил трубку так, что даже звякнул диск телефонного аппарата.
— Лоботрясы, — зло выдохнул Журавлев, — ниче сами сделать не могут. На любой, понимаешь ли, пук
