Артемьев, расхаживающий у доски с учебником в руках. Стройный, прямой, высокий, он напоминал указку, — любая «афганская импровизация» ведёт к неоправданным потерям и срыву задачи. Запомните: устав написан кровью, но не той, что проливают из-за собственной глупости. Ваша задача — чётко следовать алгоритму. Как сказано в Боевом уставе, глава четвёртая, пункт…
— Слышь, Сань, — позвал меня вдруг Чижик.
Я, похлопывая по пустой странице концом карандаша, отвлёкся от собственных мыслей. Глянул на сидящего со мной за партой старшего сержанта.
Чижик, а вернее, Сергей Чижков — невысокий, но коренастый парень с улыбчивым, кругловатым лицом — служил до курсов мехводом в одном из мотострелковых подразделений контингента советских войск в Афганистане и отличался лёгким, весёлым характером. Но вместе с тем и определённой легкомысленностью.
Какое-то время мне даже казалось, что Чижик — очередной информатор КГБ, поэтому сначала я относился к нему с большой осторожностью. Не подпускал близко. Однако, узнав старшего сержанта получше, понял — он слишком уж болтлив, чтобы быть стукачом.
И как оказалось, я не ошибся в своих выводах.
— Чего ты?
— А у тебя ж это… — Чижков в свойственной ему манере легко улыбнулся, зашептал: — у тебя ж на этих выходных увал будет?
— Будет, — пожал я плечами.
— А чего это они? Два месяца тебя с учебки не выпускали, а тут на тебе!
Признаться, меня и самого интересовало такое изменение в «политике партии». Два месяца, под разными, иной раз весьма абсурдными предлогами, меня не выпускали в город. Не давали увольнительную. А тут, и вправду, — на тебе. Разрешили выйти за стены учебки.
Конечно, меня несколько насторожило подобное событие, однако, рассудив, что это неплохой шанс закончить кое-какие дела, я решил им воспользоваться. И, конечно же, собирался оставаться начеку.
В конце концов, моё полупассивное сопротивление КГБ продолжалось. Я знал, что меня пытаются поймать на удочку. КГБ знало, что я прекрасно отдаю себе отчёт во всём происходящем. Даже некоторые преподаватели, как мне казалось, были в курсе. Не говоря уже о части солдат, что проходили курсы прапорщиков.
К слову, встретили меня здесь, в школе связи, неплохо. Поначалу коллектив, в котором мне предстояло учиться, отнёсся ко мне как к какой-то знаменитости. Как оказалось, многие солдаты знали о некоторых моих, скажем так, «достижениях» на службе. То и дело я слышал в свой адрес: «Селихов? А это не ты тогда…» Или: «А ты ж погранец, на заставе служил. Шамабад, да? Ох, и как вам тогда, когда духи навалились, сложно пришлось?..» Ну и прочее в том же духе.
Конфликтов почти не было. Солдаты-афганцы, а по сути суровые мужчины, успевшие хапнуть войны как надо, но всё ещё носившие при этом лица совсем молодых людей, относились друг к другу с осторожной вежливостью. Если сначала и вспыхивали какие-то ссоры, то в сущности они почти так же быстро затихали. И способствовала этому не только строгая дисциплина. Каждый отчётливо понимал — перед ним не зелёный дух, не черпак и не слоняра. Перед ним — солдат. Закалённый в бою человек, видевший достаточно крови. Крови как вражеской, так и собственных товарищей.
И всё же я чувствовал к себе какое-то особое отношение. Сокурсники уважали меня. Кое-что знали о том, что я пережил. Однако в тесном коллективе сложно скрыть «игры», что устроили вокруг меня особисты. И потому очень скоро появились слухи о том, что мной интересуется КГБ. Слухи эти изменили и отношение окружающих. Солдаты стали относиться ко мне дружелюбно, вежливо, но отстранённо. Никому не хотелось, как выразился сержант Игорь Удавенко, чей отец в молодости отмотал срок за кражу, в «блудняк».
И меня такое положение дел вполне устраивало. Меньше контактов — меньше возможностей у особистов подобраться ко мне как можно ближе.
— Не знаю, Чижик, — сказал я тихо, — ну раз уж дали увольнительную, почему бы мне ею не воспользоваться?
— Ну так и я о том же! — Чижик улыбнулся шире, и от того веснушки на его смуглом лице, казалось, выделились ещё сильнее. — Мы вот в кино собрались. Ты как? С нами не хочешь?
— Да? И кто «вы»? Кто пойдёт?
Я настороженно напрягся, но ничем не выдал Чижику своего состояния. В тоне моего голоса, в моём вопросе прозвучало лишь открытое на первый взгляд любопытство. И никакой подозрительности.
— Ну… Лёня Снигирёв, Димка Петров, Буджерин Данилка. Ну и я. Хочешь? Давай с нами. Я тебя приглашаю.
— Лёня Снигирёв, говоришь? — Теперь улыбнулся я.
А вот Чижик изменился в лице. Он привык, что каждый раз, когда я показывал ему такую, на первый взгляд простодушную улыбку, стоит ждать подвоха.
Например, в первый раз Чижик увидел её после того, как я отвадил от себя первого информатора.
Им оказался мой сокурсник — старший сержант по имени Костя Давыдовский. Костя, строя из себя «хорошего парня», пытался подружиться со мной и втереться в доверие. Ну и выведать, как я понял по его вопросам, моё «истинное» отношение к службе, офицерам и событиям в Афганистане.
Очень быстро я понял, что просто игнорировать его не выйдет. И перешёл в наступление. Взял да и подпустил Костю к себе. Вот только Давыдовский, вместо информации, которая могла бы меня скомпрометировать, получал в ответ на свои вопросы чуть ли не цитаты из устава. В конце концов он понял, что я издеваюсь над ним, когда в один вечер, в курилке, на каждый его вопрос я принялся отвечать советскими лозунгами. Пусть иногда и невпопад.
Как и следовало ожидать, после того случая Давыдовский потерял ко мне интерес.
А потом, через какое-то время, когда Чижик спросил: «Ты чё? С Костяном поругался? Вроде ж дружили», — я именно с такой улыбочкой ответил ему: «Да ну. Занудный он какой-то. Одни уставы да лозунги на уме».
Чижик одним из немногих был свидетелем наших с Костей Давыдовским «игр в шпионов» и именно тогда, видимо, стал что-то подозревать.
Потом я прямо развил его сомнения, а заодно и проверил самого Чижика.
Однажды мне передали письмо, якобы написанное моим братом Сашей. То, что письмо подставное, я понял почти сразу. Почерк подделали талантливо, но отличить его от настоящего было нетрудно. Больно аккуратно написали. А у Сани, пусть он и отличник был — почерк просто туши свет.
В письме Саша жаловался на службу. Жаловался на поведение командиров и сослуживцев.
И этим нытьём особисты окончательно выдали себя. Саша всегда был тихим, крайне неконфликтным парнем. Но парнем, умевшим за себя постоять, а главное — не привыкшим жаловаться по пустякам. Кроме того,
