в ней. Чтоб отомстить за это, множество индейцев, хорошо вооруженных, собрались в горах. Белые, оставив жен и детей в форте, решились напасть на них, но индейцы тщательно следили за движением этого отряда и устроили засаду в горном ущелье. Как только белые вошли в ущелье, индейцы напали на них с двух сторон и перебили почти всех. Лишь несколько человек спаслись бегством, переплыв реку. Среди них был и мой дед. Эта кровавая бойня названа была «резней в Виомэнге».
Индейцы после победы бросились к форту и немедленно его захватили, но, к великой их чести, никого из детей и женщин они не убили. Вскоре на помощь подоспел большой отряд белых и выручил пленных.
Отец мой купил себе плантацию в долине реки Сускветонны. Мы были теперь гораздо ближе к остаткам индейцев племени могавков и онсидов.
При распахивании полей мы постоянно находили разные свидетельства резни в Виомэнге — черепа, наконечники стрел, стеклянные бусы и тому подобное. Я составил себе из них как бы музей.
Я хорошо стрелял из маленького ружья и приносил домой много мелкой дичи. Соседские охотники хвалили меня, и от этих похвал я уже начал вынашивать честолюбивый замысел — убить «дичь» покрупнее, например, оленя.
Это желание так мной овладело, что несмотря на строгий запрет отца, я взял украдкой карабин одного из старших братьев, которые были в школе, и отправился в глухое местечко, к развалинам мельницы на Бейкрике. Там был соляной источник, привлекавший множество животных, и я притаился у этих развалин. Уже приближался вечер, а олени не показывались. Мне невольно стала приходить в голову мысль о медведях или пантерах, и в страхе я решил уже поскорее отправиться домой. Наконец я увидел оленя, подошедшего к источнику. Он пил воду. Мною овладело такое волнение, что руки дрожали, и я никак не мог прицелиться. Успокоившись, я стал снова наводить ружье, но тут мне почему-то подумалось, что карабин может разорвать (я ведь никогда еще не стрелял из карабина), и я опустил его. Олень подошел чуть ближе ко мне, и пока я решался — раздался выстрел, олень упал, а передо мной появился рослый индеец. До сих пор я не могу забыть того страха, который я испытал в ту минуту, но, к счастью, индеец занимался убитым оленем и не смотрел в мою сторону, где я сидел, едва дыша, за кустами. Я подумал, что мне стоит только прицелиться и спустить курок — и индейца не будет, но, посмотрев в его красивое, доброе лицо, я не смог этого сделать. Связав за ноги свою добычу и положив ее себе на плечи, индеец быстро скрылся, а я, не разбирая дороги, помчался домой. Там, когда я рассказал о своем приключении, мне никто не поверил, за исключением матери, ведь считалось, что индейцы давно ушли из этих мест. На другой день слуга Джон-о-Нейль сообщил, что на нашем поле он видел цыганский табор. Тогда отец, взяв с собой слугу и меня, отправился туда, но вместо цыган мы увидели моего вчерашнего индейца с женой и дочерью. Они сидели в шалаше из шкур и что-то пекли на маленьком костре.
Отец знал немного по-индейски и сразу заговорил с индейцем, подав ему руку. Тот крепко пожал руку и попросил нас сесть рядом с ним, а затем в знак дружбы подал отцу трубку.
Индеец рассказал, что принадлежит к племени ожида, которое живет у озера Кайюча, что зовут его Он-о-гуг-уай (великий воин). Его отец участвовал в битве при Виомэнге. Когда они победили белых, многочисленная добыча выпала на их долю. Но на выручку белым явились солдаты и прогнали индейцев далеко, к озерам Ожида и Кайюча.
Тогда-то, убегая от солдат, им пришлось зарыть на берегу Сусквегонны многие ценности, которые трудно было нести. В их числе был большой золотой котел. Он-о-гуг-уай зарыл его под корнями высокой сосны. И вот теперь и предпринял такой далекий, полный опасностей путь, чтобы отыскать зарытый котел.
— Но, — с огорчением добавил индеец, — тогда вся эта долина была покрыта лесом, теперь же здесь нет ни одного дерева, только трава. Где же я буду искать свой котел?
Отец подробно расспросил его о величине и виде этого котла и затем велел мне бежать как можно скорее к матери и взять у нее котелок из желтой меди. Я мигом исполнил это поручение. Отец поставил котелок перед индейцем и сказал, что несколько лет тому назад он был выпахан плугом именно на берегу реки, но что это не золото, а медь.
Долго рассматривал его индеец и наконец сказал, что да, это тот самый котел, который он ищет, но только его удивляет малая величина котла и то, что он медный, а не золотой. Отец объяснил, что индеец тогда был еще совсем ребенком, когда племя зарывало клад, и потому он представлял себе котел большим, нежели тот был в действительности, по той же причине яркую, блестящую медь он принял за золото. Бедный индеец очень был огорчен.
Они прожили на нашем поле еще некоторое время. Я от души полюбил индейцев и постоянно носил им разную снедь, выпрашивая ее у матери. Индеец научил меня стрелять из лука и обращаться с томагавком.
Однажды утром я увидел, что нет уже больше дыма от костра на нашем поле, а дома на веранде слуги нашли великолепную дичь, в которую было воткнуто орлиное перо, украшавшее голову Он-о-гуг-уая.
Это был его подарок за наше дружеское обращение.
Увидев это, отец сказал:
— Этот индеец поступил как настоящий джентльмен.
Вскоре мы услышали, что в долине Рандольф был найден труп нашего индейца, я очень горевал. Отец старался разузнать, что сталось с женой и дочерью индейца, но не нашел никаких следов...
Отец решил, что индейца убили за золотой котел, а семью его увели в плен.
III
Сказав
