Читаем без скачивания Изгнанник из Спарты - Фрэнк Йерби

Алкивиад взял его за руку. Аристон с удивлением отметил, что хватка у хозяина дома железная. Они прошли в трапезную. Там, на высоком троне, сидел Орхомен, одетый, как и Алкивиад, в женское платье. Справа и слева от него располагались двое миловидных женоподобных юношей, в чьи обязанности, судя по всему, входило поддерживать серебряный таз, стоявший у него на коленях.

Почти все гости тоже были в женской одежде, за исключением самих женщин - алевтрид, которых пригласили, чтобы они развлекали пирующих игрой на своих флейтах, и которые были совершенно нагими. Некоторые из гостей, устроившись под обеденными столами, занимались с этими соблазнительными служительницами Муз тем, что очень мало напоминало игру на флейте. Другие все свое внимание уделяли надушенным и нарумяненным юнцам. Но большинство из присутствующих было увлечено игрой в коттаб, смысл которой состоял в том, чтобы осушить огромную серебряную чашу с вином до самого дна и затем плеснуть последние капли с изрядного расстояния в сторону Орхоме

на, пытаясь попасть точно в серебряный таз у него на коленях. Это означало, что Орхомена избрали симпосиархом, то есть главой пиршества. Когда кому-либо из подвыпивших гуляк удавалось попасть в таз, он выкрикивал имя и пожелание - обычно непристойное - в адрес своей любви. Аристон заметил, что мужские и женские имена распределялись примерно поровну.

Алкивиад вручил ему невероятных размеров чашу, но Аристон даже не прикоснулся к вину. Он почувствовал, как зеленая тошнотворная волна медленно подкатывает к горлу. И это та цивилизация, ради которой он из кожи вон лез, чтобы получить возможность ее защищать? Этот разгул разврата и полного упадка нравов? Конечно, Афины подарили миру великие произведения искусства, музыки, театра, поэзии, создали бессмертные шедевры и все еще создают их, но...

Но кто является самым популярным человеком в Афинах, если не его гостеприимный хозяин? Все знатнейшие юноши города пытались подражать ленивой походке Алки-виада, его женственной манере слегка шепелявить. Стоило этому высокородному принцу гуляк выйти на улицу в новых сандалиях, как сапожник, первым ухитрившийся изготовить такие же, мог считать себя обеспеченным на всю оставшуюся жизнь. Этот дом, который он, приветствуя Аристона, назвал с показной и ернической скромностью "убогим жилищем", на самом деле представлял собою городскую достопримечательность, ибо своей чрезмерной, вызывающей роскошью опрокидывал все весьма строгие эллинские понятия о вкусе. Он держал беговых лошадей, и когда его колесницы выигрывали призы что случалось очень часто, - он за свой счет угощал все Собрание. На его щите был изображен Эрос, метающий молнию, что должно было символизировать его бечисленные победы в любовных сражениях над представителями обоих полов - а возможно, и не только над ними; здесь в равной степени присутствовали и глумление, и хвастовство. Он оснащал триеры, регулярно выступал в роли хорега, оплачивая театральные постановки. Он настолько привлекал всеобщее внимание, что к нему невозможно было относиться равнодушно. Все афиняне либо обожали его, либо ненавидели.

И в то же время, размышлял Аристон, разглядывая его в этом странном, непристойном одеянии, в битвах при По-тидее и Делии он проявил отвагу, граничащую с безрассудством. Более того, его любит сам Сократ, так что в нем просто должно быть что-то хорошее, хотя провалиться мне

в Тартар, если я вижу...

Сидевший рядом с ним Алкивиад неожиданно встал и

хлопнул в ладоши.

- Друзья! - воскликнул он. - Давайте в честь нашего нового и неожиданного гостя, прекрасного Аристона, еще

раз исполним мистерии!

Аристон поднялся на ноги. Он не собирался принимать участие в богохульстве. Он просто не мог. Хотя бы из уважения к своему приемному отцу, чьи верования были очень просты и чисты, он не мог принять участие в этом издевательстве над богинями или их таинствами.

Алкивиад схватил его за руку, но Аристон отработанным борцовским движением освободился от цепких пальцев своего хозяина. Одним прыжком он достиг двери и выбежал в ночь. Он уже готовился вскочить в седло, но тут услыхал зычный голос Орхомена, окликавший его.

Он остановился и стал ждать, все еще слегка содрогаясь от увиденного, пока его бывший соратник подойдет к нему.

- Ты прав, - пробурчал Орхомен. - Беги отсюда! Фес-сал собирается обвинить его в святотатстве. Все началось как шутка, но теперь это зашло слишком далеко. И вот что

еще, калон...

- Что, Орхомен? - с грустью спросил Аристон, глядя на размалеванное лицо своего друга, волочащееся по земле платье, накрашенные губы, на его бритую бороду, нелепо

просвечивающую сквозь румяна.

- Вот твои два таланта. Я же говорил тебе, что раздобуду их где-нибудь, не так ли? - сказал Орхомен.

За три долгих месяца, понадобившихся ему, чтобы создать свою опытную эргастерию, Аристон пришел к твердому убеждению, что за бурной деятельностью Орхомена скрывается нечто большее, чем казалось на первый взгляд. Все это время он почти ежедневно наведывался в мастерские своего приемного отца, расспрашивая управляющих и мас

теров, отвечавших за их работу. Многие из них работали на Тимосфена уже более двадцати лет; и тем не менее Орхомен за неполные два года, что он находился в услужении у благородного всадника, сумел настолько войти в доверие к Тимосфену, что был им поставлен начальником над всеми ними и теперь являлся главным управляющим всеми его мастерскими.

Если судить по результатам, достигнутым спартанцем, то он несомненно заслужил подобное повышение. За все семьдесят с лишним лет, прошедших с того дня, как отец Тимосфена, знатный эвпатрид Телефан, приобрел по случаю три оружейные мастерские, это предприятие - ныне состоявшее из восьми отдельных мастерских, в каждой из которых работали от двадцати до ста рабов и которые как бы дополняли друг друга, производя отдельные детали, превращавшиеся затем в готовые изделия в самой большой мастерской под непосредственным руководством Орхомена, - никогда не приносил своему владельцу таких доходов.

- Но как это у него получается, отец? - недоумевал Аристон. - Он ничего не смыслит в оружейном деле, кроме того, чему он научился уже здесь, в Афинах. И тем не менее под его руководством наши эргастерии стали прибыльнее, чем любые мастерские во всем полисе, даже те, что вдвое больше наших!

Тимосфен пожал плечами.

- Это знает одна Афина с ее божественной мудростью, сын мой, - заявил он, - Меня же это совершенно не интересует. Он приносит мне прибыль, огромную прибыль, даже за вычетом того, что он, по всей видимости, крадет. И меня это вполне устраивает. Нет, даже более того; меня это полностью устраивает.

В этом ответе Тимосфена как в капле воды отразились все те типичные для всадников взгляды, которые Аристон уже не пытался оспаривать. Аристократы вроде Тимосфена преумножали свои состояния, владея землей, мастерскими, рудниками, кораблями, рабами, и никогда не опускались до столь недостойного и неблагородного занятия, как работа. Даже управление их собственностью передоверялось ими другим. Точно так же как стратег Никий сколотил себе целое состояние, одалживая тысячу своих рабов владельцам се

ребряных рудников и при этом ни разу в жизни не побывав ни на одном из них, так и благородный Тимосфен жил в довольстве и роскоши на те деньги, что он получал от других за пользование его собственностью, ни в малейшей степени не утруждая себя размышлениями о том, как, каким образом и за счет чего работают его мастерские. В сущности, для него все его богатство заключалось в длинных рядах цифр на листе пергамента, время от времени присылаемых мастерами и управляющими ему на дом, ибо за все два года знакомства со своим приемным отцом Аристон ни разу не видел, чтобы Тимосфен лично посетил сами мастерские.

Ибо проявить слишком явный к ним интерес значило унизить свое достоинство всадника. Это пахло торгашеством, меркантильностью, жадностью словом, дало бы повод его высокорожденным друзьям презирать его.

"Но я-то, по крайней мере, не всадник, - мрачно подумал Аристон. - И поскольку я метек, никто не сможет смотреть на меня свысока из-за того, что я занимаюсь ремеслом или торговлей. Это единственная дорога, открытая для нас. Так что в моих интересах разузнать, как у Орхомена

это получается".

Но у него ничего не вышло. Другие управляющие при одном упоминании имени спартанца как будто проглатывали языки вместе с бородами, и в их глазах появлялась враждебность. Что же касается самого Орхомена, то он легко и непринужденно уклонялся от всех вопросов, как бы дразня его. И каждый раз, когда Аристон направлялся в мастерские, его встречали на полпути, отвлекали всякими разговорами, задерживали. И тем не менее, когда он входил в мастерскую, он не мог обнаружить ничего подозрительного. Кроме, пожалуй, атмосферы. Чего-то угрожающего, мрачного, тяжелого, что буквально висело в воздухе. Но он не мог понять, что именно создавало у него подобное впечатление. Не мог,