собственного достоинства и самосохранения, выложу это перед зрителями, и пускай гогочут, не веря своим глазам.
Сегодня я хочу не просто развлекать людей.
Я хочу заставить их чувствовать и думать. Хочу, чтобы завтра утром они фыркали в кофе, вспоминая мои шутки.
Для этого я должна включить свою внутреннюю Хейзл – девчонку, умеющую танцевать без музыки. Чувство – главное в искусстве. По крайней мере, в том, которое я понимаю.
– Ты готова? – спрашивает Клэй.
Он отрывается от телефона, и его глаза расширяются, встретившись с моими.
– Я задам всем жару, папа.
– Что?
Улыбаясь, я выхожу на сцену.
Мой номер получился жарким, даже обжигающим.
Этот клуб далеко не самый большой из тех, где я выступала (он, скорее, из маленьких), но хохот стоит, как в огромном зале. Кара и Шона смеются громче всех. Зрители вытирают слезы, захлебываются напитками, обливают сидящих рядом, те вскрикивают…
Равнодушных лиц я не вижу. Даже когда люди не смеются, держась за животы, их губы кривятся в удивленной улыбке.
И все же одно исключение есть.
Я заметила эту женщину, когда, рассказав про вечеринку мамаш из родительского комитета, перешла к другой истории, которую знает только Майер. Он предупреждал меня, что этот случай не годится для стендапа, однако сегодня я совсем расхрабрилась (выбора у меня не было) и хочу довести зрителей до предела: пусть закрывают рты ладонями, смущенные тем, что заржали в таком деликатном месте. Я до смерти хочу это видеть.
– Знаете, – начинаю я, – мне становится страшно, когда я думаю о том, что однажды стану мамой. Воспитывать детей сегодня тяжело, как никогда. Если бы у меня был ребенок, я бы ставила перед собой только одну задачу: вырастить человека, который не будет вести себя по отношению к другим как чудовище. Догадываюсь, что это не так-то просто. Вот послушайте еще одну историю.
Изменив имена детей, я рассказываю про одноклассницу Хейзл – маленькую злюку, с которой мне пришлось иметь дело, когда я вместо Майера дежурила в школе (это был мой подарок ему на день рождения, и обрадовался он больше, чем номинации на «Эмми»). Так вот. На виду у учительницы эта девочка притворялась подружкой Хейзл: радостно жестикулировала, помогала ей, улыбалась. Но делала вид, что не замечает ее, или вела себя надменно, когда учительница на них не смотрела. Однажды эта поганка снисходительно взглянула на рисунок Хейзл, а потом взяла свой и ушла с ним в другой конец класса – туда, где были выставлены работы ребят, которые слышат. Как будто не хотела даже рядом стоять с глухонемой. Если счастливая Хейзл показывала своей мнимой подружке тест по правописанию, выполненный без единой ошибки, та говорила что-нибудь вроде: «Да, для тебя это, конечно, успех!» – или просто «вау». Нет чтобы искренне похвалить, поддержать одноклассницу… В свои восемь лет эта девочка прекрасно умела манипулировать словами и умудрялась не проявлять свою злобу открыто.
Рассказав зрителям все это, я подхожу к главному блюду. Однажды на перемене, пока Хейзл, никому не мешая, спокойно прыгала через скакалку, я услышала, как та девчонка, кривляясь перед своими друзьями – грязнозубыми гномами-соплеедами – имитировала речь глухонемого. Смеялась над ребятами, которые учатся говорить, не слыша.
Мы, стендаперы, иногда обижаем людей. Это неизбежно, тем не менее есть границы. Пронять зрителя можно и тогда, когда ведешь себя корректно. Поэтому я не касаюсь расовых вопросов, не шучу над людьми с ограниченными возможностями, не заостряю внимание на религиозных противоречиях. В общем, не лезу куда не надо.
Но я сама и мои странности, пережитки патриархата, дети-засранцы – это свободная территория. Почему нет?
Я не считаю, что нарушила свои профессиональные принципы, рассказав зрителям о том, как в разговоре с учительницей (на самом деле с Майером) назвала ту девчонку «маленькой сучкой, которая превратится в большую злобную доминантную суку, чтобы родить еще одного мерзкого гоблина, думающего, что он божество во плоти».
Как бы то ни было, после этой шутки та самая женщина с отвращением поджимает губы (даже сейчас я отчетливо вижу ее физиономию) и с тех пор сидит с каменным лицом. Это начинает меня напрягать. Я замечаю, что стала говорить громче, чем раньше, и смотрю на ту зрительницу каждый раз, когда оказываюсь напротив нее.
После той части номера, где речь идет о сексе и о тех ощущениях, которые переполняют меня в последние дни, я опять нахожу взглядом ту женщину. Она скривилась еще сильней. Я уже бешусь. Что я, в конце концов, такого сделала?! Рассказала историю о злобной маленькой девочке и о себе. А теперь не могу сфокусироваться ни на ком и ни на чем, кроме какой-то хмурой тетки, то и дело закатывающей глаза. Остальные зрители слушают меня с удовольствием и смеются, а я вижу только ее.
Поэтому мне приходит в голову сделать то, на что я как комик никогда раньше не решалась.
Я бросаю ей вызов.
– Ребята! Среди вас есть одна женщина… Посмотрите на нее, она сидит вон там. С каждым словом, которое я произношу, ее лицо становится все более и более злым. Вот что я скажу вам, мэм, – говорю я, глядя ей прямо в глаза. – Чем сильнее вы сердитесь, тем больше меня это забавляет.
Я жестоко улыбаюсь. Под рев остальных зрителей женщина вскакивает со своего места и пулей вылетает из зала.
Это победа.
Потом я, может быть, почувствую себя немножко виноватой, но сейчас, пока я стою на сцене, во мне бушует что-то дикое. С каждым моим словом оно когтями продирается наружу. Я ликующе кричу, разнося в щепки саму себя.
Эмоции зала зашкаливают. Когда я заканчиваю, все аплодируют стоя. Я чувствую себя так, будто выступила не в паршивеньком клубе, а летним вечером в «Греческом»[18] или на переполненном стадионе, под звездами. Я всегда думала, что без помощи и поддержки Майера у меня ничего бы не получилось. Но сегодня моего уравновешенного респектабельного мужчины не оказалось рядом, а я все равно была уверена в себе и достойно справилась со своей задачей.
Тем не менее я ухожу со сцены менее твердым шагом, чем обычно, а когда спускаюсь по лестнице к Каре и Шоне, у меня подгибаются колени. Чтобы успокоиться и собраться, я напоминаю себе: мое сегодняшнее выступление получилось немного необычным, но это ничего. Бывает и хуже. Со мной все в порядке. Шутка была нормальная. Правда, раньше я никого из зрителей не выделяла и не выгоняла; впрочем, той женщине все равно не нравился
