Утони, Дантес, в моем сарказме, просто утони! И больше ни слова! — Не скучно, я сказал, а утомительно, — он поправляет меня учительским тоном. — В какой-то момент все теряет смысл. Когда долго не срастается, пропадает желание подстраиваться под кого-то, заботиться. Ты просто берешь свое. Потому что дают.
Усмешка срывается с моих губ.
— И неужели ничего ни разу не ёкнуло?
— Ёкало. Но ничего не получалось, — добрались и до блондинки, походу, — или я не устраивал.
Как такое возможно?
— И ты так просто сдавался? А как же бороться за свое счастье?
Любить нужно до конца, бороться за любовь, а не маяться хренью, — звенят в голове слова деда. Все такие умники, но, кажется, никто не следует собственным советам.
— Глупо стучаться в закрытые двери. — Я прыскаю на слова Дантеса, и мне ни капли не стыдно. — Я не буду навязываться никому. Если оно «твое» и «для тебя», то никуда не денется. У меня одинаковые принципы для жизни и бизнеса.
Мое по-малолетски огромное сердце не устраивает Дантесов цинизм.
— Ты сказал «искал, ждал». Все в прошедшем времени. Неужели кого-то нашел?
Да, я открыто намекаю на себя, потому что дико, до дрожи хочу взаимности. Ну или хотя бы правды и откровенного: «Да, нашел, Машу. Проваливай!». Ожидание убивает меня.
— Может быть, но…
Ох уж эти но!
Если он сейчас ляпнет хоть что-нибудь о блондинке, я спрыгну на фиг. Или нет, я его сброшу! Точно!
— Не понимаю, что ей надо.
Да любой нужен ты! Даже блондинке, просто она дура и не сообразила еще.
— А если бы она, та… — я почти решаюсь на отчаянный шаг спросить Дантеса в лоб.
— Если бы да кабы, — возмущается он, а мне кажется, что я это где-то слышала, — хватит уже. Я живу настоящим моментом и тебе советую.
— Хм. — Может, не все потеряно, и у меня есть надежда? — Значит, воробей в руках? Не журавль в небе?
— Господи, этому столу больше не наливать. — Дантес снова тянет меня к себе, отставив полупустой стакан с третьей порцией сидра в сторону. — Какие воробьи и журавли, когда у меня тут курица на чужом «Ауди», красивой задницей разбомбившая мне фару?
Я вроде бы возмущенно отбиваюсь от его рук, но сама улыбаюсь, как дурочка. А стоит ему поймать мои губы, просто сдаюсь. Я так устала сопротивляться — сдаюсь и теряюсь в его взгляде, которым он будто бы что-то пытается донести до меня, но я слишком глупая и влюбленная, чтобы сейчас хоть что-то понять.
Я хочу его. Всего. И полностью. Хочу обглодать до костей, хочу зацеловать до остановки дыхания. И я свободно ведусь, когда он тянет меня забраться к нему на колени. Даже выгибаюсь, чтобы теснее, ближе, жестче.
— Что ты там говорила про крышесносные минеты? Как насчет одного?
— А ты уже наелся? — Киваю в сторону полных тарелок. — Силенок-то хватит выдержать?
— Я сейчас тебя съем! — он хрипит и набрасывается на мой рот с такой силой, что теперь боюсь задохнуться я сама.
Его пальцы цепляют края моей футболки и тянут вверх. Губы через пару мгновений обрушиваются на грудь — ласкают и тянут, целуют и больно щиплют нежную кожу.
— Снова без лифчика, — от его голоса вибрируют соски, — невыносимая.
Я запрокидываю голову, наслаждаясь каждой блаженной секундой. Пытаюсь сосчитать звезды, но на каждой второй сбиваюсь к чертям. Боги, что может быть лучше, чем это? Особенно с таким адреналином на высоте — я вроде бы и смирилась, но все равно щекочет нервы.
— К черту минеты. Малыш, привстань, — слышу я сквозь гул в голове.
— Что?
Дантес сам приподнимает меня за бедра одной рукой, а второй судорожно дергает молнию джинсов вниз. Божемой. Нет, это бо-же-мой. Да!
Я опускаюсь на его член без спроса, не подготовившись, и мы оба шипим. Плевать. Сцепив ноги у него за спиной, я крепко хватаюсь за его плечи и немного откидываюсь назад, чтобы глубже-точнее-смертоубийственней.
Он помогает мне двигаться, но я бы справилась и сама. Я на таком кураже, какого никогда не было. Я хочу его — целиком и полностью, без остатка. Я хочу быть его курицей, воробьем, кем угодно, лишь бы нужна была. Я хочу быть с ним.
— Хочу… с тобой… — бормочу я несвязно, но он будто бы понимает, кивает мне.
Мозг фиксирует каждую деталь: теплый ветер, запах дыма — откуда бы он ни взялся, сладкие губы Дантеса с привкусом вишни, его пальцы, раздирающие кожу на моей заднице. Все это уже так глубоко.
Я его уже не вытравлю из себя. Бесполезно пытаться. Не буду.
— Это… боже! — Мой язык заплетается, но в интонациях все чувства.
Дантес ускоряется, подмахивает моим движениям.
— Кончи для меня, — просит он.
Все для вас, товарищ Дантес.
И это снова происходит. Распад на атомы, а затем рождение сверхновой. И каждый, абсолютно каждый раз это сильнее, чем в прошлый. Если мощность оргазмов растет с моей любовью к нему, то скоро я должна буду просто взорваться к чертям собачьим. Ага, и вместо Саши Пушкиной останется всего лишь мокрое пятно на асфальте.
Зато счастливое пятно.
Дантес улыбается, даже не пытаясь выйти из меня. Мы так и сидим, соприкасаясь носами, тяжело дышим да улыбаемся.
Я ведь и правда счастлива. Сейчас, с ним.
— Слушай, ну ты, кажись, переписала историю.
— Ты о чем?
— Дантес повержен. Пушкиной.
До меня доходит с задержкой, но когда доходит, крыша взрывается моим смехом. Я смеюсь так, что сводит живот. Или это Дантес, член которого твердеет прямо во мне?
Ну, видимо, до секса в кровати мы сегодня не доживем.
Да и хрен с ней!
Глава 20
Глава 20
После радости неприятности по теории вероятности, — так говорила моя пессимистично настроенная по жизни баба Надя, бывшая жена деда. И с самого детства после хорошего я всегда ждала подвоха. По итогу никогда не нарушала заложенную установку и активно притягивала за уши всякое дерьмо.
Утром следующего дня я собираюсь на прогулку одна, потому что Дантес решил поработать. Вообще-то я и правда отнимаю у него чертовски много времени
