ведь живет на самом верху, вот все так и шутят. Мужчина в расцвете сил...
— Я думала, вы с ним на ножах, — кусая губы, бормочу я еле слышно.
— Да, но это у нас с ним по любви.
— А у него правда есть дети? — Я шмыгаю носом и тянусь за водой. От рыданий у меня жутко гудит голова.
— Я не знаю, — она качает головой, — но я много раз видела у него этих двоих. Девочку и мальчика. Очень красивые детки. Он с ними часто возится. Мы как-то даже скандалили, что он автокресла на парковке разложил и дорогу мне перегородил. А еще я помню, его мальчик велосипедом своим краску на заднем бампере моей «Ауди» отколол.
Я замираю. Так краска была отколота раньше? И он знал! Чертов обманщик.
— Мы тогда страшно поссорились. По версии Карлсона, я чуть ребенка его не задавила, а по моей — он за своим ребенком не следил. — Эмма неопределенно пожимает плечами. — Неприятная была ссора. Правда, потом он приходил мириться, и мы с ним вместе пили вино. Молча. На крыше.
Я себе даже представить этого не могу. Вернее могу, но на месте Эммы вижу себя.
— Тогда я решила, что это все-таки его дети. До этого думала, что просто сплетни.
Я киваю.
Значит, он в разводе? Или вообще не разводился? Может, просто в ссоре, и ждет ту самую журавлиху и воссоединения с журавлятами? Конечно сейчас ему дети другие не нужны, у него и своих валом! И вообще все у него хорошо, а я так — курица в курятнике.
Больно пиздец!
— Саш?
— А вы почему тут? — перебив Эмму, устало спрашиваю я.
Моя голова лежит на ее коленях, слезы и сопли пачкают ткань, но всем почему-то пофиг. Происходящее успокаивает, будто я дома у деда оказалась — только там мне бывало так хорошо.
— Да наметилось важное мероприятие через неделю. Мы очень долго ждали одобрения и внезапно получили. Вот я и сорвалась. Да и Милан надоел.
Милан надоел? Я глухо смеюсь и тут же покашливаю.
— Но я надеюсь, ты меня не бросишь? — вдруг говорит Робертовна.
— И зачем я вам? — от удивления даже заставив себя подняться, я сажусь в кровати и скрещиваю по-турецки ноги. Робертовна тоже.
Потом она делает жест рукой, мол, что-то вспомнила, и, медленно покачивая бедрами, идет в коридор. А возвращается уже с двумя бокалами и бутылкой.
— Я ведь купила просекко! Повод есть, так что открывай.
Она подбирает мечущуюся из угла в угол от недостатка внимания Фелю и плюхается обратно на кровать.
— Зачем-зачем, — ворчит под нос Эмма, — ты мне нужна. Я обещала, что ты работаешь до августа. Так и будет. Знаешь, я посмотрела на итальянских женщин, и у них у всех есть ассистентки. Не такие, как у меня в журнале, а просто милые девочки — с сумочкой, с собачкой, в костюмчике. Очень мне это понравилось, так что будешь моей ассистенткой.
Звучит безапелляционно, но я как-то и не собиралась возражать. Да хоть трубочистом. Только…
— А жить можно к деду вернусь?
Эмма смотрит на меня долгим печальным взглядом, и я думаю об их с дедом истории. Вот как никогда понимаю кого-то. Как же больно им, наверное, было!
В голове крутятся его слова… как там? Ртуть в легких? Сердце из груди?
Все так, именно так, деда.
— Не хочу его….
— Я поняла, — перебивает меня Эмма довольно жестко.
После мы чокаемся и пьем просекко — один бокал за другим. Эмма рассказывает совершенно скучные истории про показы, магазины, скидки и что-то там еще. То ли сезон сейчас модный, то ли не сезон — я не запоминаю, но ее болтовня успокаивает.
— Пошли-ка на смотровую. — Чуть подвыпившая Эмма тянет меня за руку, а я хмурюсь и сопротивляюсь.
— Как? На крышу?
— Не-ет! Пусть на крыше Карлсон живет, а мы… Погоди, а я что, ключи от смотровой тебе не оставила?
На мои мотания головой она закатывает глаза, а потом накручивает на голове какой-то тюрбан, осматривает меня и решает, что — дословно — «так дело не пойдет». Робертовна на моих глазах беспощадно потрошит чемодан и кидается в меня юбками, платьями, кофточками.
Мы закрепляем каждую примерку тонким «дзынь» и громко хохочем. Я то и дело кривляюсь, меняя странные наряды, а Эмма вечно хлопает в ладоши и восхищенно вздыхает. В итоге я остаюсь в красном шелковом платье, конверсах и с тюрбаном Эммы на голове. Она каким-то неведомым образом оказывается в моих рваных джинсах и дедовой футболке. Кстати, Робертовна в отличной форме. У нас даже размер примерно один, так что обмен проходит успешно.
Чтобы закончить образ, я плету Эмме две косички, пока она открывает очередную бутылку. Это странно и неожиданно, но рядом с ней я ощущаю такой подъем на душе, что я… да я, кажется, уже люблю просекко!
— Теперь куда? — спрашиваю я, размахивая бокалом, и пара капель падает на пол, а Феля тут же слизывает их.
Эмма достает связку ключей и ведет меня к вечно запертой двери, которую я считала кладовой.
Но-ни-хрена-ж-себе!
Да у меня челюсть отвисает, когда двери разъезжаются, и я понимаю, что жила в... десятой части квартиры? Ну, где-то так.
— Это что?
— Это моя половина, — скромно обзывает свои хоромы Эмма.
— А это… — Я оглядываюсь назад, откуда мы пришли.
— Это гостевая, мне так удобнее.
Ну конечно логично, что я не спала на кровати Эммы и не мылась в ее ванне! Правда, я об этом и подумать не могла. Только раз у меня мелькнула мысль, что гардероб у Робертовны хоть и большой по моим меркам, но для богатой модницы маловат.
— Когда Карлсон не продал мне квартиру сверху, я разобиделась, — пьяно поясняет Эмма и зовет меня кивком головы в свой дворец, — и купила три квартиры. Ту, где жила ты, эту и еще одну выше. В общем, в итоге я окружила его с трех сторон. — Она так мило хихикает, прикладываясь к бокалу. — Все это объединили в одну большую двухэтажную квартиру с оранжереей и выходом на смотровую и… вуаля! У меня нет крыши, но зато
