помощников. Но это особая поездка, инкогнито, никаких помощников. Он едет с паспортом гражданина Германии. Но Борис видит, какой это иностранец.
Снова крыша вагона. Над ней стая птиц или… это не птицы? Висящий в небе клубок исчезает в одно мгновение, стая садится. Вся сразу одним коротким слаженным движением. Крохотные зверьки попискивают почти не слышно, удерживаются на железной крыше, скорость поезда невелика.
Пассажир крепко спит один в двухместном купе. Настоящих, нечужих документов у него не может быть в принципе. Для этого должны быть мама и папа. Или хотя бы подразумеваться их наличие в принципе. А ничего такого на Земле у него нет, он упал с неба. И он видит сон.
Поезд ползет совсем медленно, впереди путь занят, нужно ждать, чтобы он освободился. Маленькие летающие зверьки почти не шевелятся, очень тихо попискивают. Вся крыша занята ими.
Во сне пассажир видит молодого человека лет около тридцати. Они сидят на лавочке на улице Пушкинской напротив Института повышения квалификации преподавателей, спиной к большой библиотеке.
— Меня тоже зовут Макс, а чтобы это не звучало странно, Максим, — говорит молодой человек, — а по отчеству Максимович, мама ничего лучше не придумала. Как в повести Лермонтова. Такие дела. Так что поздравляю, папа, теперь ты полноправный житель планеты. И можешь забросить твои дурацкие эксперименты с размножением путем создания биороботов. Ничего все равно не выйдет, они будут еще намного глупее тебя, это неприемлемый стандарт. Они даже будут глупее «Вали», а это уже ни в какие ворота не лезет. Но теперь проблема решена, есть я. Биороботы, правда, больше не нужны.
— Девушка Люда? — спрашивает во сне пассажир.
— Не девушка Люда, — отвечает парень, — а Людмила Петровна. Моя мама.
— Биороботы сразу получаются взрослые, — возражает пассажир, — это очень удобно.
— Папа, ты совсем дурак? — удивляется парень. — У тебя в голове помещается больше, чем на моем сервере, а ты все равно ничего не понимаешь. Проснись, в смысле, начни думать. А так — не просыпайся, когда еще представится случай поговорить.
— Она мне ничего не сказала.
— Папа, она не успела, все произошло так быстро.
— Что произошло быстро?
— А главное, неожиданно для нее. Она не успела тебе сказать, но у нее было такое намерение.
— Когда я проснусь, я буду помнить этот разговор?
— Потом вспомнишь. Но не знаю, как ты его будешь интерпретировать. То, что я тебе сказал, очень важно. Важно не только для тебя. Но для тебя особенно. Наш разговор — событие очень незначительное. Одно из других таких же незначительных, а потом все более значительных и, в конце концов, очень и очень значительных событий. Папа, я тебя посвящаю в рыцари, ты теперь землянин. Целая куча твоих проблем превратилась просто в дерьмо, ты свободен, нажми кнопку на бачке унитаза и радуйся. Теперь ты дома. Больше не нужно воевать с пространством. Кстати, совершенно бессмысленное занятие. Победить пространство невозможно.
— Еще как возможно.
— Преодолеть расстояние и победить пространство это не одно и то же. Главное, война окончена.
Борис смотрит на пассажира, спящего в отдельном купе. Он смотрит с такой перспективы, как будто крыша вагона прозрачная. Мама видит в темноте, думает Борис, а мне это не нужно. Они летают зигзагами, и все видят за меня. И я вижу их глазами.
А как выглядит здесь мое тело, когда я разговариваю с женщиной в комнате с офисной мебелью? Наверное, тоже как тело спящего. Но это не сны. Я знаю, что это не сны.
Глава 45
Начальник
Утром, когда стало светло, вошли в одиночную камеру, в которой находился заключенный Гущин. Он спал. Но не был в коме, как те двое неизвестно как оказавшиеся ночью в его камере. Сразу проснулся. Его привели в кабинет начальника тюрьмы.
Начальник спрятал в ящик письменного стола листок, на котором что-то писал. Борис успел заметить характерную форму текста, стихи. Борис не ошибся.
У начальника большие усы и страшные на выкате серые глаза. Даже в сидячем положении он выглядит большим мужчиной, очень сильные руки с огромными кулаками, большой живот, не дающий придвинуться близко к столу. Грубый солдафон не похож на поэта. Да он и не поэт, просто у него потребность как-то выразить очень сильные чувства, которые как раз нахлынули. У него роман с девушкой намного младше, когда он о ней думает, ему хочется одновременно плакать и драться. Он сидит за столом, это хорошо. Потому, что он чувствует, как его дерево растет. Если бы начальник не сидел в кресле, а встал перед заключенными, это дерево еще сильнее пугало бы их, и так испытывающих надлежащее уважение. Стихи сами льются на бумагу. Ни для кого, просто рождаются. Без всякой мысли о публикации. Тем более, что они очень откровенные.
Если ночью в Пятигорске Хрен вбиваю я в тебя, Ты пойми, моя родная, Это делаю — любя.
От толчков моих ты в стену Уперлася головой, Я хватал тебя за груди, Ты стонала. Боже мой!
Я тебя, моя родная…
Но тут ввели заключенного, и листок со стихами пришлось быстро спрятать в стол.
Начальник не был трусом и, приказав всем выйти, остался с Борисом один в кабинете. Он все-таки встал из-за стола, подошел к вешалке, вытащил из кобуры, висящей на ней, пистолет. Сел напротив Бориса, положил пистолет перед собой на стол.
— А хочешь, — сказал начальник тюрьмы, — я тебя застрелю прямо сейчас?
— Мои проблемы сразу закончатся, — ответил Борис, — а ваши начнутся.
— Не боись, — набычился начальник тюрьмы, — экспертиза будет, комар носа не подточит. Инфаркт, про дырку и пулю ни слова.
— Вы только не волнуйтесь и спрячьте пистолет, — начал Борис, и не останавливаясь, продолжил. — Я не про экспертизу. Вы же понимаете.
— Что я понимаю?
— Что проблемы бывают не только из-за экспертизы.
— Ты что, мне грозишь?
— Это вы предлагаете меня застрелить. Я, наоборот, за мир.
— Ну? И что?
— Вы отлично знаете, что со мной хотели сделать. Но не сделали. У вас часто такие вещи случаются?
— В жопу, что ли? — улыбнулся начальник тюрьмы, откладывая пока пистолет в ящик письменного стола. — Так это ж будни наши. Будни! Но чтобы из-за такой херни всю тюрьму на уши поставить…. Никогда такого не было. Зэки говорят, ты оборотень. Если тебя не замочить, ты сам всех замочишь.
— А мне зачем кого-то мочить? — удивился Борис. — Я спокойно жил, никого не трогал
— Это не мое дело, как ты там жил, — прервал начальник тюрьмы.
— Теперь ваше, — сказал Борис, — ко мне в
