позорных последствий Парижского мира. Во главе русской дипломатии встал гениальный А.М. Горчаков, человек либеральных воззрений. Первостепенной для А.М. Горчакова стала идея об отстаивании национальных интересов, о проведении прагматичного курса, который способствовал бы созданию благоприятных условий для мирного экономического восстановления страны. Понимая расклад европейских дел, А.М. Горчаков вполне обоснованно сделал ставку на улучшение отношений с Францией как самой влиятельной континентальной державой Европы. Русский канцлер, как и многие русские дипломаты, отдавал себе отчет во враждебности к России со стороны Австрии и Англии. В этих условиях выпады Герцена в отношении русской внешней политики кажутся совершенно далекими от реальности. Что же предлагает Герцен?
В статье «Франция или Англия? Русские вариации на тему 14 января 1858» Герцен заявляет о дилемме, стоящей перед Россией. «Во имя ее (истины. – В.Б.) мы и спрашиваем теперь, как шесть месяцев тому назад, – можно ли серьезно задуматься над выбором союза между Англией и Францией? Можно ли из двух знамен выбрать то, которое держит Наполеон III, и уверять, что Россия вступает в эпоху улучшений, реформ, освобождений?»[503] «Но в выборе между Францией и Англией лежит пробный камень, великое нравственное сознание, как правительство понимает себя и Россию. С Англией – свобода и мир! (курсив мой. – В.Б.) С Францией – рабство и война!» Причем, что показательно, для Герцена ключевым вопросом являются отнюдь не дипломатические противоречия, логика международных отношений, а характер внутреннего устройства. Думается, не последнюю роль играло пребывание самого Герцена в Англии. «Союз с Францией – это заговор деспотизма против Англии; это война, возвращение к варварству, смертельный удар, нанесенный Европе. Зловещим предостережением явилась неутолимая, бессмысленная и, к счастью, бессильная ненависть Наполеона I к Англии – одна из почетнейших грамот гордого Альбиона»[504].
Союз с бонапартистской Францией приведет к тому, что власть «прервет подготовку реформ, снова наденет цепи на крестьян, растопчет пробивающиеся ростки, превратит свои поля в караван-сарай для орд, вымуштрованных с целью разрушения, – и все это для того, чтобы ринуться на Европу, соединиться с другими кровожадными ордами и всем вместе, калмыкам и зуавам, обрушиться на Англию с криком: «Смерть свободе!»[505]
«Союз же с Англией, – размышлял Герцен, – напротив, не является заговором против Франции. Англия не нападает. Она не обладает более героизмом библейских звероловов, средневековых бандитов, рейтеров и ландскнехтов всех времен. Англия любит мир, ибо мир – это приволье для работы (курсив мой. – В.Б.). Соединиться с Англией – это значит призвать, что Россия нисколько не боится свободы, что она ни с кем на материке не связана круговой порукой. Это значит, наконец, обоюдно признать, что этим странам нечего оспаривать друг у друга и что они могут оказывать помощь одна другой (курсив мой. – В.Б.). Не пора ли уничтожить этот обманчивый призрак соперничества, не имеющий другого основания, кроме незнания географии? Можно ли после Крымской кампании всерьез предполагать, что Россия отправится штурмовать почти непреодолимые препятствия, чтобы проникнуть в Индию; и после балтийской прогулки можно ли думать, что Англия будет содержать флот с одной только целью помешать американской цивилизации проникнуть в Сибирь единственным возможным путем – через Амур?»[506]
Чеcтно говоря, трудно найти более искаженного и нереального толкования английской внешней политики. Герцен не видит жестокостей английского колониализма, на чем зиждется британское могущество. Не выдерживает критики и тезис о британском миролюбии, созвучный с современным американским мифом, что «демократии не воюют». Еще более далеким от истины является то, что между Россией и Британией нет противоречий. Автор игнорирует факт почти тотального соперничества империй в Азии и на Балканах. Как здесь не упомянуть того факта, что именно Британия оказывала всемерную поддержку Турции в угнетении славянских народов, в федерации которых Герцен видел будущее свободного мира. Подчеркну, внешнеполитическая концепция Герцена была очевидно предвзятой и далекой от реальности.
Герцен как политический деятель боготворил парламентскую демократию Британии, столь же упорно не желая видеть ее проблемы, социальные и политические. Отзывы Герцена страдают неоправданной восторженностью. «Англия – это единственная годная для нас школа. Великий народ с маленькой армией и огромными завоеваниями отучит нас от мундиров, парадов, полиции, произвола. Страна без централизации, без бюрократии, без префектов, без жандармов, без стеснения печати, без ограничения права собраний, без революций, без реакции: полная противоположность России и Франции. И какова роль ее! После упадка и падения материка, единственно уцелевшая, с высоко поднятой головой, спокойная, полная уверенности в себе, она глядит из-за волн на отвратительный шабаш, на макабрскую пляску смерти и полицейских комиссаров»[507].
Эти строки наглядно показывают, что Англия олицетворяет если не идеал, то приемлемое социально-политическое устройство. В другом месте он высказывает еще более проблематичную в тех условиях (перед Гражданской войной в США) идею: «Будущее России гораздо более связано с Востоком, чем с Западом. Активное вмешательство во все европейские дела, попытка влиять на любые политические осложнения являются следствием раздражительного самолюбия нелепой и ошибочной дипломатии. Если хотите знать, то у России есть естественный союзник – это Соединенные Штаты»[508]. Размышляя о том, как он путешествует по миру, Герцен констатирует: «И все же… я взял бы свой печатный станок под мышку и отправился бы в Нью-Йорк»[509].
Повторимся, во внешнеполитических взглядах Герцен был далек от реальности и весьма субъективен.
Оценивая деятельность Александра II, Герцен предрекал в случае неудачи и торможения реформ страшную Жакерию, что исторически никак не может быть предсказуемо. «Мы не любители восстаний и революции ради революции, и мы думаем, – и мысль эта нас радовала, – что Россия могла бы сделать свои первые шаги к свободе и справедливости без насилия и ружейных выстрелов. Наше правительство было достаточно сильным, чтобы начать сверху эту революцию, теперь оно свою силу утратило. Александр, по своей слабости, допустил, чтобы подняли голову и пустили новые корни в прогнившую почву старой России все те, кто по своему положению, по невежеству или по жадности являются врагами прогресса и свободы, – все эти Орловы, Панины, Ростовцевы. Где же он найдет силу, чтобы выйти из этого заколдованного круга? Куда же мы идем? Очень возможно – к ужасной Жакерии, к массовому восстанию крестьян. Мы вовсе не хотим его и заявляем об этом, но, с другой стороны, рабство и состояние мучительной неизвестности, в котором находится страна, еще хуже, чем Жакерия»[510].
Последний прогноз Герцена не менее утопичен, чем и другие мысли писателя. В целом его взгляды на внутреннюю и внешнюю политику были весьма противоречивы, в них соединялись элементы как реалистичной, так и весьма
