живо русское чувство и силен стыд русского общественного греха, поспешить на Волынь, в Подолию, в Киевскую область, занять места мировых посредников и тому подобных, восстановить союз братский и воскресить веру в русское имя, загладить тяжкие вины пред тамошним русским народом – людей, именующихся русскими, да еще из «Москвы». Надо
разбудить дремлющее русское, туземное, хотя и очень малочисленное общество, надо заявить наше полное признание всех прав местной жизни, ее обычаев и особенностей, надо оградить народ от поляков, и от недостойных русских деятелей, и от коварной интриги, и от неразумного усердия слепых исполнителей воли начальства (ими большею частию не понимаемой), и от иезуитизма, и от сервилизма – чтоб пахнуло светом и воздухом, братской любовью и правдой, и тогда оживленному русскому народному чувству не страшны будут ни галицийские шайки, ни козни польских или ополячившихся русских туземных панов!»[527] На призыв Аксакова Герцен отвечает сдержанно и не без некоторой иронии. «После этого мы, никогда не сомневавшиеся, что в издателе “Дня” “живо русское чувство и силен стыд”, понимаем, что ему нечего делать, как бежать за подорожной и спасать безостановочно Волынь, будить туземное русское общество. Дай бог ему не встретить ни бешеных волков, ни катковских корреспондентов ни – что еще может быть хуже – ни виселиц, на которых висят польские патриоты, задушенные официальными русскими убийцами»[528].
Оценки позиции «Дня» в еще более радикальном духе Герцен дает в статье «Новая фаза русской литературы». Весьма показательно, что он отождествляет «День» И. Аксакова и позиции «Московских ведомостей» Н.М. Каткова. «Отношение этой газеты к польскому вопросу почти ничем не отличается от отношения “Московских ведомостей”; только “Ведомости”, исходя из того, что народы и отдельные личности служат лишь топливом для великой машины, называемой государством, рассуждают логичнее, чем “День”, который исходит из диаметрально противоположной точки зрения»[529].
Славянофилы уважают национальное, уважают волю народа, а русскую империю считают «страной покоренной» со времен Петра I. «И вот орган, долженствующий выражать это мнение, при первом крике независимости одного из славянских народов становится на сторону петербургских немцев… Репутация редактора “Дня” И. Аксакова ограждала его от всякого подозрения; и действительно, его византийская свирель была неподкупна, в то время как правительство и продажная печать разжигали международную злобу. То, что других побуждала делать страсть к интриге, газета Аксакова делала под влиянием патриотической экзальтации; и простодушный человек, избегнув нечистой паутины полицейских демагогов, попадал в сети фанатизма»[530].
Так, по мнению Герцена, если Катков в польском вопросе вдохновлялся страстью к интриге, то Иван Аксаков оказался в сетях фанатизма. Этим фанатизмом являлось патриотическое чувство. В этом смысле весьма любопытно рассуждение Герцена о патриотизме. «Любовь к отечеству, любовь к государству… как ни мудри над этими схоластическими различиями, одно ясно: это – не любовь к истине, не любовь к справедливости. Патриотизм всегда будет добродетелью, покоящейся на пристрастии; он приводит иногда к самопожертвованию и всегда – к завистливому вожделению, к скаредному и эгоистическому консерватизму. Любовь к ближнему недалека здесь от ненависти к соседу»[531] (курсив мой. – В.Б.).
Несколько позже Герцен высказался о патриотизме в «Письме к господину Эдгару Кинэ» (1869). «Стремления группироваться, подбираться по национальности сами по себе безобидны, в них выражается низшая степень более распространенного, более обширного влечения к всеобщей, всеобъемлющей солидарности. К несчастью, влечение это носит на себе отпечаток односторонности, желания изолироваться. Сходство, родственная близость со своими, выливается в национализм, во вражду к иноплеменникам. Положительное чувство, как это случается почти всегда там, где больше страстного, чем разумного, в значительной мере уступает чувству отрицательному, ревности, недоверию, зависти, желанию взять верх. Истинный патриот всегда должен быть вооружен и готов поразить соседа, которого христианство и революция хотели сделать близким, братом»[532].
«О, как он беспощаден и мелок, раболепен и гнусен, притеснителен и безжалостен, этот византизированный, онемеченный, выдрессированный, вымуштрованный и одворяненный славяно-монгол!»[533]
В этих словах вся квинтэссенция герценовского «патриотизма», ключ к разгадке его русофобских пассажей, его антирусской пристрастности! В них и ответ на патологическое влечение интеллигентских последователей Герцена к разрушению старой России, когда призыв к сохранению исторических начал рассматривался как дремучий консерватизм. В конце 1860-х годов антипатриотические чувства
Герцена стали еще более выпуклыми. В заметке «О выходе “Колокола” на французском языке» в декабре 1867 года он писал: «Как же не ненавидеть страну, в которой чуть ли не последний честный издатель проповедует истребление католичества, в которой правительство наказывает “строптивых” поляков, делая их русскими, и тем же хочет наградить верную прислугу свою из немцев? Конечно, нас трудно обвинить в любви к папству и в нежности к балтийским ритерам и бюргерам, но, читая эти православные варварства, так и желал бы, чтоб эта чудовищная империя раздробилась на части»[534] (курсив мой. – В.Б.).
В заметке «Мания доносов» он связывает патриотизм с моральным разложением верхов общества. Эту гнусную тенденцию он наблюдает с начала Петровской эпохи. «Можно было бы прийти в отчаяние от такого больного, который перерабатывает всякую пищу в яд и чей патриотизм является не чем иным, как голодом людоеда, а любовь к своей нации – диким желанием угнетать все остальные нации…»[535]
В идейной борьбе вокруг польского вопроса Герцен вступил в непримиримую полемику с М.Н. Катковым, обвинявшим первого в том, что тот «подпал под влияние поляков». В статье «Нашим врагам» от 1868 года он писал: «Мы протестовали против бесчеловечной травли, организованной правительством, мы протестовали против этой растленной литературы сбиров и подручных палачей, не имевшей у нас прецедентов, – и это заслуга, которая будет нам зачтена, когда Россия отрезвеет… Мы всегда сочувствовали полякам, но никогда не подпадали под их влияние». В статье Герцен доказывал, он не вступал в заговор с поляками, а действовал открыто и так же открыто осуждал вооруженное восстание в 1863 году. «Мы были против вооруженного восстания в 1863 году. Ни единого слова поощрения, ни единого обещания от нас не исходило. Мы предлагаем представить доказательство, хотя бы одно доказательство… У нас был не заговор, а типография; мы все делали открыто; мы обладали свободным русским голосом и старались, чтобы он был слышен возможно дальше; у нас был Колокол, чтобы звонить к заутрене, чтобы сзывать живых, верующих, чтобы будить уснувших»[536].
В целом, если выступления Герцена ранее носили зачастую характер неприязненности к Николаю, Романовым, то в оценках Польского восстания очевидна антироссийская, антинациональная деятельность Герцена. Многие тезисы «глашатая свободы» были абсолютно необъективными и ложными. Неудивительно, что русское общество отшатнулось от
