— Похоже, я не до конца объяснила тебе правила цивилизованного поведения. Если муж наносит своей жене незаслуженное оскорбление, на ночь они не целуются.
Какое-то время великан раздумывал над услышанным. Потом, не говоря ни слова, подошел к жене, стиснул за плечи и приподнял высоко над полом. В ее уста ворвался горячий язык, и вскоре Сабрина уже ничего не чувствовала, кроме обжигающей страсти. Она обвила руками бронзовую шею, прильнула к широкой груди и помышляла лишь о том, чтобы этот миг длился вечно.
— Это глупое правило, — неожиданно заключил Морган и поставил жену на ноги. — Спокойной ночи, малявка. — Он осторожно прикрыл дверь, и Сабрина осталась одна.
— Спокойной ночи, Морган, — прошептала вслед мужу Сабрина. — Не приходится удивляться, что он зовет меня малявкой. Видимо, забыл мое имя.
Из-под кровати выкарабкался Пагсли, смекнувший, что теперь ему ничто не угрожает. Сабрина прикрыла изуродованный бок чайника концом скатерти, чтобы лишний раз не вспоминать о событиях минувшего вечера. Неужели Ив права и Морган — точная копия своего отца, по стопам которого теперь свято следует? Может, все эти годы он действительно был тайно влюблен в матушку? На память пришло лицо Моргана, жадно слушавшего, как поет Элизабет.
Сабрина прижала ладонь к сердцу в надежде унять глухую боль. Забавная ситуация, ничего не скажешь! Оказывается, в то время, когда она, положив подбородок на пухлый кулачок, с обожанием взирала на Моргана, он с не меньшим восторгом пожирал глазами хозяйку замка Камеронов. В те далекие годы девочка об этом просто не задумывалась, потому что по-иному никто и не смотрел на Элизабет. Она была сердцем Камеронов, ангелом-хранителем, и всегда находилась на пьедестале, окруженная всеобщей любовью и обожанием. Всю жизнь Сабрина старалась быть похожей на свою матушку.
У единственной дочери были все шансы вырасти избалованной и самовлюбленной, какой ее и считал Морган, но она всегда старалась быть щедрой, великодушной и благовоспитанной. Еще тогда, в детстве, Сабрина поняла, что негоже проявлять свои истинные чувства к мальчишке, гостившему летом в замке, и приложила немало усилий, чтобы никто ни о чем не догадался.
Когда Морган и ее братья скакали на пони по полям, Сабрина не просилась с ними, а послушно усаживалась у окна с рукоделием на коленях, и ее выдавал только жалобный взгляд. Еще она покорилась воле матушки и согласилась ехать в Лондон, где предстояло выйти замуж за какого-нибудь скучного английского джентльмена, хотя в глубине души Сабрина знала, что ее сердце всегда будет принадлежать горам Шотландии и укравшему его диковатому, упрямому мальчишке.
Для матушки дочь всегда была самой любимой из всех выращенных ею роз, для отца — ненаглядной принцессой; а сейчас Сабрина стала игрушкой в руках Моргана, очаровательным зверьком, послушно вскакивающим на колени хозяина каждый раз, когда тот дергал за поводок. Но она так и не стала женщиной. Не сумела стать женой Моргану.
Вот Энид, к примеру, нашла в себе силы навсегда порвать с прошлым, а ее несчастная кузина все еще пыталась наладить жизнь прежними методами; захотела, видите ли, обаять Макдоннеллов в тайной надежде, что если удастся завоевать их симпатии, то это поможет покорить сердце их вождя. Да, видно, пришла пора распрощаться с детскими иллюзиями.
Сабрина присела к столу и обвела спальню горящим гневом взглядом. Приходилось с грустью признать, что в этой комнате ничто не напоминает о ее молодой хозяйке: не было ни единой вещи, по которой можно судить о ее личности и чертах характера, потому что во всем проглядывал тонкий вкус Элизабет Камерон. Именно она подобрала каждую вещь, будь то фарфоровый чайный сервиз, купленный на ее деньги в Лондоне и доставленный в Шотландию, либо элегантные тонкие свечи, сделанные по ее заказу, или белоснежное постельное белье, вышитое ее искусными руками.
Все, что находилось сейчас в спальне Сабрины, включая собаку, вначале принадлежало Элизабет. И как теперь выясняется, можно считать, что ей принадлежало и сердце Моргана. Сабрина любила и уважала свою мать, восхищалась ею, но никогда не могла бы стать ее точной копией — даже ради Моргана. Много лет назад несносный мальчишка получал несказанное удовольствие, сбивая с головы маленькой принцессы корону. Теперь пришло время добровольно отказаться от нее.
Пагсли одобрительно заворчал, когда Сабрина вынула шпильки и позволила густым волосам упасть на плечи и окружить ее темным пышным облаком.
В такие ночи Морган очень жалел, что не пристрастился к спиртному. Чресла горели огнем, который не смогла бы погасить самая холодная родниковая вода. Не осталось и следа от смертельной усталости, когда в ответ на его поцелуй дрогнули сладкие уста Сабрины. Теперь нечего и думать о возможности забыться сном.
В минуту страшной слабости в голову пришла дикая мысль: «Почему я не могу стать тем варваром, за которого меня принимают Камероны?» В душе шевельнулась зависть к своему далекому предку по прозвищу Альберт Ужасный, который никогда не терзался сомнениями, был лишен всяких моральных устоев и наверняка просто повелел бы посадить красивую дочь Камерона на цепь и услаждал себя ее телом, когда пожелает.
Представив себе эту картину, Морган застонал и осушил еще одну кружку воды. Он покинул спальню и спустился в зал в надежде утопить в вине одиночество и обрести покой среди веселящихся соплеменников, неизменно собиравшихся в замке. Они были вынуждены бросить свои коттеджи и искать прибежище под сенью полуразрушенных сводов дома предводителя Макдоннеллов, поскольку за последние годы их число изрядно уменьшилось, а Гранты и Чизхолмы все чаще и смелее вторгались в их владения и наносили все более ощутимый урон. Теперь Макдоннеллы вместе завтракали, обедали и ужинали, а потом располагались на ночь на скамьях, укрывшись пледами, как поступали их предки пятьсот лет назад.
Но даже в зале, в гуще всеобщего веселья, на душе было муторно и сердце беспокойно билось в едином ритме с переливами флейт и дробью барабанов.
— Поберегись! — раздалось рядом, и здоровенный парень, получивший тычок в спину, рухнул на стол.
Морган поймал бедолагу на лету и усадил на скамью, не моргнув и глазом. Неподалеку устроился Фергюс, облапивший шею девицы, с которой он обращался значительно нежнее, чем было ему свойственно прежде. Глядя на него, Морган подумал: «Еще одно чаепитие с Сабриной, и отпетый негодяй станет агнцем и вместо грязных проклятий того и гляди начнет сыпать стихами».
В дальнем конце стола сидела Ив в окружении четырех дюжих мужиков, приходившихся Моргану столь дальними родственниками, что их нельзя было причислить даже к двоюродным братьям. Они перешептывались и бросали в сторону предводителя косые взгляды, их странное поведение действовало на нервы и почему-то вновь заставило задуматься о мучительной тайне гибели Ангуса. Не давала покоя мысль, что, возможно, ему никогда не удастся узнать, кто убил отца.
