– И вы помогли ему.
– Я?! – удивилась она.
– С тех пор как вы появились в Бэньярд-Холле, милорд стал улыбаться. Он меньше пьет, ваши простенькие укрепляющие помогают ему воздержаться от джина по вечерам. Он часто говорит о вас. И есть еще кое-что…
– Что же? – пробормотала она.
Рам улыбнулся. Девушка впервые видела его таким смущенным.
– По-моему, у вас есть родинка.
Аллегра охнула, зарделась и прижала руку к груди. Ну кто бы мог представить?! Ведь родинка была бледной, еле заметной!
– Он находит ее очаровательной, – еще шире улыбнулся Рам. – И ему нравится форма ваших пальцев. А на правом большом пальце он видел шрам. И никак не решался спросить, откуда он.
Девушка была готова провалиться сквозь землю. Она и подумать не смела, что Ридли так пристально ее разглядывает!
– Это ожог от ковша. Но почему он…
– Кто знает? Мы все странные создания. Я уже потерял надежду ему помочь. Заставить побороть отчаяние и вернуться к жизни. Но теперь начинаю думать, что доброта одной женщины еще может оказаться для него спасительной. – Он поднял свечу и жестом пригласил Аллегру пройти в гардеробную. – Становится поздно. Идемте.
– Еще один вопрос, – взмолилась девушка. – Леди Печали. Кто она такая? Он так однажды назвал меня, – пояснила Аллегра в ответ на недоуменный взгляд Рама.
– Как это странно, – нахмурился он.
– Что именно?
– Это женский портрет. Сэр Грейстон обнаружил его сразу после переезда в Бэньярд-Холл. Картина околдовала милорда. На лице женщины такое горе. И он назвал ее Леди Печали. И частенько говаривал: «Рам, вот кому известно, что значит страдать». Первые дни в Бэньярд-Холле он часами просиживал перед портретом, пил джин и смотрел на лицо давно умершей женщины. Наверное, находил какое-то утешение. Глядя на горе в ее глазах, можно запросто забыть о собственных несчастьях.
– Она похожа на его жену?
– Нет. Ни капли.
– На меня?
– Судите сами. – Рам вошел в гардеробную и поднял свечу повыше. На стене висел большой женский портрет.
Аллегра, впервые оказавшись в этой комнате, принялась жадно разглядывать полотно.
На нем была изображена молодая женщина. Насколько могла судить Аллегра, эпохи Тюдоров. Она стояла очень прямо в своем роскошном платье – миниатюрная женщина, истинная леди, гордая и недоступная – и одну унизанную кольцами руку прижимала к груди, а в другой держала письмо. Овальное лицо казалось неестественно бледным, даже мертвенным: в те времена принято было злоупотреблять пудрой. Волосы выглядели такими же бледными – легкое облако светлых завитков. Черты лица были правильными, хотя она не блистала красотой. Однако на лице – да и на всем портрете – прежде всего приковывали взор огромные темные глаза. Они словно оживали на полотне, и их мягкий взгляд был полон невыразимой печали. Зачарованной Аллегре на какой-то миг подумалось, что это, наверное, содержание письма разбило сердце бедной женщины. В углу портрета значилось: «Леди Хильда Бэньярд».
У Аллегры чуть не вырвался крик. Бэньярд! Да, теперь она вспомнила этот портрет. Он висел в большой гостиной. И она не находила себя похожей на Хильду. Но рот этой леди так напоминал мамин, а светлые легкие волосы – Люсинду. Наверное, Ридли уловил некое фамильное сходство под влиянием паров джина в ту ночь.
И она испуганно покосилась на Рама. Не заметил ли сходство и он? Но для ее собственной безопасности, для успешного мщения Уикхэму следовало хранить инкогнито. Аллегра натянуто засмеялась:
– С чего ему вздумалось называть меня этой Леди Печали? Я совсем на нее не похожа.
– Конечно, нет. Она блондинка, а вы брюнетка, – пожал плечами Рам. – Но сэр Грейстон был изрядно навеселе, когда сказал это… Немудрено и ошибиться.
Аллегра так и не избавилась от подозрений. Индиец проницателен и вполне способен разгадать правду. Впрочем, это не так уж страшно. Джагат Рам чрезвычайно скрытен и необщителен и вряд ли станет болтать – не важно, что он подумал.
Через дальнюю дверь из гардеробной девушка вышла в коридор, поднялась к себе в комнату, не чуя под собой ног, и рухнула на постель. Но сон пришел далеко не сразу. Ей привиделся Грей Ридли, рыдающий над гробом, в котором покоилась леди, очень похожая на Хильду Бэньярд.
Глава 11
Яркие лучи полной луны били прямо в глаза. От этого дорога превращалась в серебристую извилистую нить, петлявшую меж деревьев и сливавшуюся на горизонте с бледным небосводом. Луна висела так низко, и все окружающее выглядело так странно, что у Грея возникло ощущение, будто он забрался на самый край света. Кажется, протяни руку – ив ладонь ляжет холодный сияющий шар. Ночь была воистину колдовской. Даже в густой сени дерев мигали какие-то искры – ни дать ни взять рассыпанные на бархате алмазы.
Ридли пустил коня шагом и вздохнул полной грудью. В такие минуты он был рад тому, что купил Бэньярд-Холл. Безмятежность этих удаленных от городской суеты холмов дарила душе мир и тепло. Мало-помалу он даже стал обращать внимание на пение птиц в лесу. Онемевшее от горя сердце не осталось равнодушным к ласке уходящего лета.
Виконт вытащил из кармана ленту, собрал волосы в пучок на затылке, снял с луки седла треуголку и надел на голову. В такой поздний час все в Бэньярд-Холле наверняка спят. Тем лучше: возвращаясь из городской богадельни, Грей старался избегать любопытных вопрошающих взглядов слуг. Ведь им привычнее лорд Ридли, а не мистер Морган. И он плотнее запахнул свой богатый плащ, чтобы скрыть простое потрепанное платье. Рубаха скоро совсем истлеет. В ней нельзя будет работать. Надо велеть Раму найти целую рубаху в лавке у старьевщика.
Всадник широко зевнул и встряхнулся, прогоняя сон. Еще несколько минут – и он дома. И мысль об отдыхе была приятна.
День выдался нелегким. Та несчастная старуха утром скончалась, и, как он ни бился, ему не под силу было предотвратить неизбежное, вернуть блеск жизни в угасающие глаза. После этого Грей с утроенной яростью набросился на работу: скреб и чистил, вымыл даже потолок в палате, а потом подрезал в саду сухие ветки. Добрый, честный труд. Но и он не избавил от ощущения собственного бессилия. И ничто не приносило сегодня удовлетворения.
«А ведь были времена, Грей Ридли, – обратился он сам к себе, – когда ты не проигрывал ни одной битвы».
Что же стало с ним теперь? Не далее как нынешним утром он крался по Ладлоу, словно вор, трепеща при одной мысли о том, что может встретить кого-то из свидетелей его вчерашнего позора на перекрестке. Того, кто видел… Грей невольно застонал. Нельзя было принимать вызов Баттерби. Нельзя было идти на поводу у Кромптона, всучившего ему шпагу. Неужто он еще не усвоил, к чему это приведет?
