хотят сделать процесс публичным.
— Почему? — спросила Яра.
Её хрипловатый голос звучал тихо, но в галерее все услышали.
— Чтобы показать, что Пепельная память — не право, а преступление, — сказал Ренн. — Если Элину осудят как опасное безымянное лицо, любого вычеркнутого, кто связан с академией, можно будет объявить таким же.
Ная сжала посох.
— Пусть попробуют.
— Попробуют, — сказала Мира. — И будут очень вежливыми, пока надевают цепи. Это у них любимое.
Элина смотрела на последнюю строку.
Пустое имя не имеет права отказываться от суда.
Её уже называли бывшей дочерью. Преступницей. Остатком линии. Сосудом. Девушкой без дара. Девушкой без будущего.
Теперь — пустым именем.
Злость пришла не сразу. Сначала — усталость. Тяжёлая, костная. От чужой настойчивости. От того, что они всё ещё пытались объяснить ей, кем она является, будто её собственное “Элина” было детской ошибкой на полях их большой книги.
Потом усталость стала твёрже.
— Я пойду, — сказала она.
Мира швырнула взгляд на Артариона.
— Даже не смей соглашаться.
Артарион не отвёл глаз от письма.
— Я не собирался.
Элина повернулась к нему.
— Что?
— Ты не пойдёшь.
В галерее стало тихо.
Финн медленно спрятался за Наю, явно желая видеть спор, но не быть в первой линии возможного пожара.
Элина подошла к Артариону.
— Простите, мне показалось, вы снова забыли, как звучит просьба.
— Это не просьба.
— Тогда вы выбрали плохой день, чтобы нарушить сразу несколько условий.
Он сложил вызов.
— Я говорю не как твой защитник и не как человек, который заключил с тобой сделку. Я говорю как тот, кто знает судебную палату. Это не суд. Это подготовленная ловушка с печатью закона. Ты войдёшь туда как “лицо без дома”, а выйдешь либо в цепях, либо не выйдешь.
— Если я не войду, они объявят меня опасной без суда.
— Пусть.
— Нет.
— Элина.
— Нет, Артарион. Не “пусть”. Они не только меня объявят опасной. Они назовут Пепельную академию гнездом запрещённой магии. Назовут детей угрозой. Назовут каждого, кто написал имя на стене, нарушителем порядка. И у них будет красивая бумага, где сказано, что я даже не явилась.
— Бумага не стоит твоей жизни.
— Для людей, которые правят бумагой, стоит.
Он сжал вызов в руке, и край бумаги потемнел от жара.
— Я не позволю им забрать тебя.
Слова были неправильные.
Не по сути. По форме.
Элина увидела, как он понял это почти в ту же секунду. Но было поздно.
— Не позволите? — спросила она.
Мира тихо сказала:
— Ох, дурная голова.
Артарион устало провёл рукой по лицу.
— Я сказал не так.
— Нет. Вы сказали очень честно. Просто опять поставили себя между мной и решением.
— Потому что решение ведёт к клетке.
— Тогда помогите мне войти туда так, чтобы клетка оказалась слишком тесной для их закона.
Ренн едва заметно поднял бровь.
Мира посмотрела на Элину с раздражённым уважением.
Артарион молчал.
Элина продолжила:
— Я не пойду туда одна. Не пойду как жертва. Не пойду оправдываться. Я пойду как человек, которого вызвали на суд, потому что он больше не помещается в их книгах.
— Судебная палата не признаёт человека без дома.
— Тогда пусть объяснят это при всех.
— Они объяснят.
— А я отвечу.
Он посмотрел на неё долго.
— Ты не готова.
— Да.
Этот ответ сбил его.
— Что?
— Я не готова. Я боюсь. Я плохо понимаю силу. У меня в крови ещё сидят травы Селесты, а в голове слишком много чужих следов. Но если ждать, пока я стану удобной для собственной храбрости, они успеют закончить с Лиорой, с вами и с академией.
Ная тихо сказала:
— Я пойду с ней.
— Нет, — одновременно произнесли Ренн, Мира и Артарион.
Ная вздёрнула подбородок.
— Я не спрашивала.
— Вот это уже влияние Элины, — пробормотал Финн. — Заразное.
Яра шагнула вперёд.
— Пойдёт не Ная. Пойдёт свидетельство академии.
Ренн повернулся к ней.
— Что ты имеешь в виду?
Яра коснулась своей повязки на шее.
— Они называют нас вычеркнутыми лицами. Пусть суд увидит лица.
В её словах не было громкости. Поэтому они попали глубже.
Элина посмотрела на детей, на старших учеников, на имена на стене, на дощечки, очищенные после нападения. Она хотела сказать “нет”, как только что сказали взрослые Нае. Но остановилась. Право выбирать нельзя защищать, отнимая его у других так быстро, будто оно хрупкая чашка.
— Не дети, — сказал Артарион.
— Значит, старшие, — ответил Ренн. — Яра, Финн, Тисса, Гарт. Ная остаётся.
— Почему? — возмутилась Ная.
— Потому что ты ударишь кого-нибудь посохом до начала заседания.
— И что? Возможно, это улучшит суд.
— Вот именно, — сказал Ренн.
Ная мрачно сжала посох, но не спорила дальше. Это выглядело почти как чудо.
Мира взяла вызов у Артариона и разгладила на столе.
— Хорошо. Раз вы все решили сыграть с империей в то, кто красиво умрёт, я внесу скучную часть. Элина не входит в палату без защитных трав. Артарион не входит без повязки на метке. Ренн не входит без плана выхода. Финн не входит без обыска карманов.
Финн оскорбился:
— Почему только я?
— Потому что у тебя уже в рукаве чужой нож для бумаги.
Он медленно вынул нож и положил на стол.
— Он сам...
— Финн.
— Молчу.
Элина взяла судебный вызов.
Бумага была холодной. Печать — сухой. Никакого скрытого следа, никакой ловушки на коже. Только власть, уверенная в своей чистоте.
Она поднесла лист к свету.
— Пустое имя, — сказала она. — Значит, пойдём покажем им, сколько места занимает пустота.
Судебная палата Белой книги находилась в старой части столицы.
Не там, где устраивали балы. Не там, где брачные арки сияли золотом и белыми цветами. Палата стояла между храмом закона и казённым архивом — массивное здание из светлого камня, без украшений, если не считать огромной раскрытой книги над входом. Страницы у каменной книги были пустыми. Так задумано: закон, по словам наставников, беспристрастен и принимает только доказанное.
Элина теперь знала: пустая страница удобна тому, кто первым принесёт чернила.
У входа собралась толпа.
Не стихийная. Слишком много одинаково одетых наблюдателей, слишком ровные ряды, слишком быстро расходились слухи. Здесь были представители родов, городские писцы, храмовые служки, несколько торговцев, которых привлекло зрелище, и просто любопытные. У боковых ступеней стояли имперские стражники в белых плащах.
Когда экипажи Пепельной крепости остановились, шум пошёл по площади волной.
— Морвэйн.
— Она приехала.
— Без фамилии.
— Говорят, она сорвала свадьбу.
— Говорят, она жгла имена.
— Говорят, она заставляет мёртвых говорить.
Элина вышла из экипажа сама.
На ней было не платье с брачной галереи. Тисса отказалась снова выпускать её в одежде, на которой “слишком много чужой крови
