башен и темнее остального утёса. Снаружи это выглядело как обрыв, поросший сухим кустарником. Ренн отодвинул железную решётку, спрятанную за плетями дикого боярышника, и открыл проход вниз — не широкий, не парадный, без факелов у входа. Просто каменные ступени, вытертые сотнями ног.
— Вы прячете академию в скале? — спросила Элина.
Ренн шёл первым с фонарём.
— Нет. Скала прячет академию сама. Мы только не спорим.
Сзади Мира сердито поправила сумку на плече.
— А ещё скала мокрая, скользкая и считает себя важнее лекарских рекомендаций. Если кто-нибудь упадёт, я оставлю его здесь для воспитания характера.
— Вы обещали ехать с нами молча, — сказал Ренн.
— Я обещала не спорить с решением идти. Молчать я не обещала.
Артарион шёл позади Элины.
Именно шёл — медленно, упрямо, с той прямой спиной, которая теперь казалась не силой, а способом скрыть, где болит. Мира пыталась оставить его в крепости. Сначала приказом. Потом угрозами. Потом перечислением всего, что может случиться с меткой, если он спустится в нижний путь.
Артарион выслушал.
Потом сказал:
— Академия не откроет нижний зал без меня.
Мира ответила:
— Тогда пусть сидит закрытым. Зал умнее некоторых князей.
Но в итоге пошла сама, не доверив лекарскую сумку никому.
Элина слышала шаги Артариона за спиной и каждый раз, когда они замедлялись, хотела обернуться. Не оборачивалась. Не потому, что ей было всё равно. Наоборот. Потому что слишком легко было снова поставить его боль в середину собственной дороги. А она дала себе слово: Пепельная академия нужна не для того, чтобы стать чьим-то лекарством.
Она шла туда за собой.
За силой, которая должна была перестать быть ответом на чужие раны.
За именами живых.
Ступени вывели их в низкий коридор, где стены были не сложены из камня, а вырублены прямо в породе. Вдоль стен тянулись узкие желоба с водой. Вода не журчала, не создавала уютного подземного пения — просто текла, выполняя старую работу: отводила влагу от помещений, которые давно решили жить там, где благородные дома не стали бы держать даже винный погреб.
На первом повороте Элина увидела надпись, вырезанную прямо в стене.
Не герб.
Не девиз.
Имена.
Десятки имён, разного размера, разными руками. Одни аккуратные, другие кривые. Где-то буквы царапали совсем детские пальцы. Где-то резец работал уверенно и глубоко. Среди имён были даты, маленькие рисунки, смешные пометки.
Ная. Бьёт первой.
Томас. Украл пирог и признался только после третьего куска.
Илана. Вернулась.
Гарт. Всё ещё ругается.
Мира. Не спорить до завтрака.
Элина остановилась.
— Это не список учеников, — сказала она.
— Нет, — ответил Ренн.
— Тогда что?
Он поднял фонарь выше.
— Стена тех, кто вышел.
— Из академии?
— Из прежнего приговора.
Элина провела пальцами рядом с камнем, не касаясь букв. После последних дней она уже не трогала следы без нужды. Но даже на расстоянии стена казалась тёплой — не магией, не живым откликом, а тем теплом, которое бывает у вещей, к которым часто подходят руками.
— Сюда записывают имя, когда человек сам решает, что больше не прячется, — сказал Артарион за её спиной.
Элина всё-таки обернулась.
Он стоял на ступеньку выше, одной рукой придерживаясь за каменную стену. В свете фонаря лицо было бледнее обычного, но взгляд оставался ясным.
— И ваше здесь есть? — спросила она.
— Нет.
— Почему?
— Я пока не вышел.
Она не нашлась с ответом.
Мира буркнула:
— Зато драматично спускается по лестницам, будто каждая последняя.
— Мира, — сказал Артарион.
— Что? Я же молчу о твоём пульсе. Почти.
Ренн пошёл дальше, и коридор расширился.
Академия открылась внезапно.
Не залом, не двором, не площадью — целым подземным городком, вырубленным в чёрной скале. Несколько уровней, соединённых мостиками и лестницами. Окна без неба: вместо них в стенах горели круглые световые чаши, наполненные мягким янтарным сиянием. Внизу — большая площадка для тренировок, покрытая песком. Справа — ряды дверей с дощечками. Слева — длинная столовая, откуда тянуло супом, хлебом и луком. Выше — галерея с книгами, ещё выше — мастерские, где слышался стук, скрип и ругань.
Детей было много.
Не сотни, но достаточно, чтобы у Элины на миг перехватило дыхание. Маленькие, почти совсем малыши, держались ближе к старшим. Подростки сидели на перилах мостков, чистили оружие, спорили над раскрытыми тетрадями, таскали ящики, перебрасывались яблоком. Несколько взрослых наставников занимались с группами у стен. Где-то кто-то читал вслух. Где-то девочка с короткими волосами училась зашивать порванный рукав и ругалась на иглу так, будто та была личным врагом.
Никто не носил гербов.
Ни одного.
У некоторых на одежде оставались следы прежних домов: споротые нашивки, светлые прямоугольники на ткани, места, где когда-то были фамильные застёжки. Но поверх старого каждый носил что-то своё: красную нитку на рукаве, медный амулет, деревянную бусину, полоску ткани с именем.
Элина вдруг поняла, что смотрит не на школу.
На место, где людей собирали после того, как другие места объявили их лишними.
И здесь они шумели.
Громко.
Непозволительно.
Живо.
Первой их заметила Ная.
Та самая девочка, которая вчера требовала написать на дощечке “бьёт первой”. Она стояла на тренировочной площадке с посохом в руках и босыми ногами в песке. Увидев Артариона, она выпрямилась. Увидев Элину — нахмурилась.
— Это она? — спросила Ная.
Голос был звонкий и недоверчивый.
Мира вздохнула.
— Нет, это другая вычеркнутая с пепельным следом на ладони и привычкой спорить с драконами. У нас они по утрам партиями ходят.
Несколько подростков на мостике прыснули.
Ная не смутилась.
— Я спрашивала его.
Она кивнула на Артариона.
Артарион спустился на нижнюю площадку.
— Это Элина.
— Просто Элина?
Элина ответила сама:
— Просто Элина.
Ная подошла ближе. На вид ей было лет четырнадцать. Тёмная кожа, острые плечи, коса, перетянутая кожаным ремешком, глаза человека, который давно решил: если мир ударит первым, он пожалеет, что не ударил сильнее.
— Ты та, из-за которой Орден жёг имена?
Ренн сделал шаг, но Элина подняла руку.
— Орден жёг имена не из-за меня. Орден жёг имена, потому что умеет только отнимать.
— Хорошо ответила, — сказал кто-то с мостика.
— Тихо, — сказала Ная, не оборачиваясь. — А ты умеешь возвращать?
Элина посмотрела на её посох, на грязные босые ступни, на слишком крепко сжатую челюсть.
— Я учусь.
Ная скривилась.
— Все взрослые так говорят, когда ничего не умеют.
— Мне двадцать два.
— Для тех, кого вычеркнули в девять, это взрослая древность.
Мира негромко сказала:
— Ная.
Девочка тут же замолчала, но взгляд не опустила.
Элина почему-то не разозлилась. Ей даже стало легче. После дворца, где оскорбления заворачивали в шёлк, прямое недоверие Наи казалось почти
