прилично.
— Это было у одного из убитых на склоне.
— Значит, приличий ждать поздно.
Ренн положил сумку на свободный край стола и развязал ремни.
Внутри лежали свёрнутые карты, маленький костяной футляр, две узкие ампулы с зелёной жидкостью, похожей на ту, что Селеста разбила в доме Рэйс, и пачка записей, перевязанных чёрной нитью.
Элина невольно подалась вперёд.
Мира тут же хлопнула ладонью по столу.
— Руками не лезть.
— Я даже не...
— Думала. Я слышала.
Ренн разложил вещи сам.
— Карта северного склона. Схема внешних ворот. Внутренний двор. Здесь отмечены дощечки с именами.
Элина почувствовала, как холодно стало в груди.
— Они знали.
— Да. Кто-то видел двор изнутри.
— Не обязательно был здесь, — сказал Артарион.
Голос прозвучал хрипло.
Все трое повернулись к койке.
Он открыл глаза. Серые, мутные от боли и лекарств, но уже слишком внимательные для пациента, которому приказали спать.
Мира упёрла руки в бока.
— Я тебе что сказала?
— Не помню.
— Лжёшь. Значит, уже лучше.
Артарион попытался приподняться. Мира двинулась к нему, но Элина оказалась ближе и встала первой.
— Лежите.
Он посмотрел на неё.
— Это приказ?
— Нет. Месть за все ваши настойчивые просьбы.
— Справедливо.
Он остался лежать, хотя по лицу было видно, как ему это не нравится.
Ренн подошёл ближе с картой.
— Ты сказал, не обязательно был здесь.
— Схему двора можно восстановить по рассказам. Дети у ворот, дощечки, лазарет, северная стена — об этом слышали в городе. Люди говорят. Особенно когда считают, что говорят о жалких изгнанниках, а не о военной крепости.
— Но карту сделал не случайный слушатель. Слишком точно.
— Тогда у нас есть утечка.
Мира резко сказала:
— Только попробуй сейчас начать допросы. Я отваром вырублю.
Артарион закрыл глаза на мгновение.
— Не начну.
— Хороший умирающий дракон. Учится на угрозах.
Элина взяла край карты через ткань, не касаясь отметок пальцами.
— Здесь крест у западной арки.
Ренн наклонился.
— Там висит моя дощечка.
— Почему она отмечена иначе?
На карте рядом с западной аркой был не простой круг, как у остальных имён, а маленькая косая черта.
Ренн присмотрелся.
— Это знак не цели. Это знак наблюдения.
— Кто-то хотел проверить, как удар по именам подействует на вас?
— Возможно.
— Или хотели, чтобы ты бросился защищать детей, — сказал Артарион. — Зная, что я вмешаюсь.
Ренн сжал челюсть.
— Значит, нападение было не на Элину.
— На всех, — сказала Мира. — Так обычно и бывает с подлецами. Целятся в одного, а грязью пачкают двор.
Элина смотрела на пачку записей, перевязанных чёрной нитью.
— Что там?
Ренн снял нить ножом.
— Отчёты.
— Чьи?
— Без подписи.
Он развернул первый лист.
Почерк был мелкий, ровный, сухой. Не Селестин. Не Валериана, если судить по нескольким строкам, которые Элина видела в следах приглашения. Это был почерк человека, привыкшего наблюдать и не иметь мнения на бумаге.
Ренн начал читать вслух:
— “Объект северный. Метка рассвета сохраняет прежний ход. Ускорение возможно при контакте с женской пепельной линией. Морвэйн ищет носителя самостоятельно, но не обладает полными сведениями о линии Марты Рэйс.”
Элина подняла голову.
Артарион не шелохнулся.
Но в комнате что-то изменилось.
Мира медленно повернулась к нему.
— Артарион.
Он открыл глаза.
Элина смотрела на него.
— Вы искали носителя?
Он молчал.
Вот и ответ.
Сначала она почувствовала не гнев. Пустоту. Ту же короткую тишину внутри, которая наступает за миг до того, как боль понимает, куда ей ударить.
— Когда? — спросила она.
Артарион попытался сесть. На этот раз Мира не удержала — только подложила под спину свёрнутое одеяло резким движением.
— До встречи с тобой.
— Это очевидно. Насколько до?
Он посмотрел на лист в руках Ренна.
— Год назад.
Мира закрыла глаза.
— Проклятый ты человек.
Элина не отвела взгляда.
— Год назад вы уже знали о линии моей матери?
— Не о тебе. О линии.
— Это не ответ.
— О Марте Рэйс я узнал из старого донесения. Не из полного архива. Там было сказано, что женская линия дома Рэйс могла быть связана с клятвой моего рода. Я искал сведения.
— Искали носителя.
— Да.
Слово упало между ними без защиты.
Элина вспомнила мост. Снег. Его руку, протянутую ладонью вверх. “Я не спасу из жалости”. Он говорил честно. Почти. Именно в этом “почти” теперь и раскрывалась рана.
— Когда вы нашли меня у моста, — сказала она, — вы уже понимали, кем я могу быть.
— Да.
— И всё равно сказали, что не искали меня.
— Тебя — не искал.
— Как удобно точно выбирать слова.
Он выдержал удар.
— Да.
Мира тихо выругалась.
Элина поднялась.
Голова тут же закружилась, но она удержалась за стол. Мира шагнула к ней, потом остановилась. Поняла: сейчас не лекарство.
Сейчас нельзя отнимать у человека право стоять, даже если он стоит плохо.
— Вы нашли девочку, которую только что вычеркнули, — сказала Элина. — Девушку без дома, без защиты, без имени. И уже знали, что её кровь может быть полезна вашему проклятию.
— Да.
— Почему не сказали сразу?
Артарион посмотрел ей прямо в глаза.
— Потому что боялся, что ты уйдёшь.
Ответ был хуже оправдания.
Честнее.
Грязнее.
— Значит, вы всё же хотели удержать меня.
— Я хотел выиграть время.
— Для себя.
— Да.
Она кивнула медленно.
— Благодарю. Теперь всё звучит достаточно ясно.
— Элина.
— Не надо.
— Я не знал, что ты дочь Марты, пока Тирс не сказал у ворот. Не знал, что Селеста связана с Валерианом, пока ты не вскрыла письмо. Не знал, что твоя мать могла быть использована в клятве Каэла. Но знал, что носитель пепельной линии может спасти меня. И надеялся, что ты окажешься ею.
— Надеялись, пока я замерзала в снегу?
Он резко побледнел.
Не от проклятия.
— Нет.
— А как это выглядело в вашей голове? Счастливый случай? Девушка без рода сама упала к вам на мост, и вот, наконец, можно не умирать?
— Это жестоко.
— Да.
— Но не совсем ложно.
Элина отвернулась.
Если бы он защищался, она могла бы ненавидеть его проще. Если бы сказал, что всё ради крепости, ради истины, ради борьбы с Орденом, можно было бы разорвать сделку и уйти, не оглядываясь. Но он говорил то, что не украшало его. И это не отменяло предательства. Только делало его человеческим.
А человеческое предательство ранит хуже, потому что в нём можно узнать страх.
— Я подписала условия, — сказала она. — Одно из них было о правде.
— Я нарушил его до того, как подписал.
— Вы думаете, это лучше?
— Нет.
— Хорошо. Значит, хотя бы не совсем потеряли рассудок от лекарств.
Ренн стоял у стола с отчётом в руках и смотрел в сторону. Ему
