него долго.
— Мира вас учила?
— Мира обычно бьёт, а не учит.
— Значит, сами умный.
— Случается редко. Не рассказывай.
Впервые за день у неё получилось выдохнуть без боли.
У дальнего стола Тисса держала одну из дощечек, на которой буквы почти стерлись. Рядом стояла девочка лет четырнадцати с заплетённой косой. Элина видела её раньше на тренировке. Босиком на снегу, с посохом. Кажется, её звали Ная.
— Я помню, — говорила девочка сердито. — Там было Ная. Просто Ная. Без всяких “найдена у мельницы” и “боится воды”. Не надо писать страх.
Тисса склонила голову.
— Не писать?
— Нет.
— Хорошо.
— Напишите: Ная. Бьёт первой.
Тисса задумалась.
— Это уже похоже на правду.
Элина смотрела, как новая надпись ложится на дерево.
И вдруг поняла: ей не нужно сейчас уходить из крепости, чтобы перестать быть под чужой защитой. Ей нужно изменить своё место внутри неё.
Не гостья Артариона.
Не спасённая.
Не найденная у моста.
— Ренн, — сказала она.
— Да?
— На моей двери есть дощечка.
— Есть.
— Там написано “найдена у старого моста”.
— Да.
— Снимите.
Он посмотрел на неё.
— Что написать вместо?
Она думала недолго.
— Элина. Сама решит, что дальше.
Ренн кивнул.
— Хорошая строка.
— Длинная.
— У нас есть дерево.
Она почти улыбнулась.
Потом увидела Миру.
Лекарка стояла у двери лазарета, скрестив руки. Вид у неё был такой, будто пять минут закончились ещё три минуты назад, и теперь весь двор лично виновен в её старении.
— Сейчас начнёт ругаться, — сказал Ренн.
— Знаю.
— Пойдёшь сама или притворишься, что не видишь?
— Сама.
Элина сделала шаг — и остановилась.
У ворот стояла девочка.
Не из крепости.
В грязном дорожном плаще, с распущенной косой, без шапки, с лицом, посеревшим от холода и страха. Она стояла за решёткой, держась обеими руками за прутья, и стражник у калитки не знал, что с ней делать: ребёнок, не враг, но после нападения любое чужое лицо было угрозой.
Ренн сразу напрягся.
— Кто такая?
Девочка подняла руку.
На запястье у неё была золотая полоска от брачного браслета. Не сам браслет — след ожога.
Элина почувствовала, как внутри всё сжалось.
— От Лиоры, — сказала девочка, едва слышно.
Ренн уже шёл к воротам.
— Имя.
— Сана. Я служила в брачной галерее. Госпожа Лиора велела передать.
— Что?
Девочка посмотрела не на Ренна.
На Элину.
— Её увезли обратно в дом Рэйс. Леди Селеста сказала, что церемонию закончат без гостей. Сегодня ночью.
Элина ощутила, как все прежние разговоры — об Артарионе, его тайне, её обиде, отчётах Ордена — отступили не исчезнув, а собравшись в плотный узел.
Лиора.
Сегодня ночью.
— Ещё, — прошептала Сана.
Она достала из-за пазухи маленький клочок ткани. Тот самый цвет шампанского, из платья Лиоры. На нём кровью были выведены три слова.
Не отдавай себя.
Элина взяла ткань.
Кровь уже засохла.
Но предупреждение было свежим.
За спиной раздался голос Артариона:
— Что случилось?
Он стоял в дверях лазарета, босой, в расстёгнутой рубахе, с повязкой на груди и таким лицом, что Мира за его спиной явно уже выбирала самый тяжёлый предмет для удара.
Элина повернулась к нему.
Ещё час назад она не хотела видеть его. Не хотела слышать. Не хотела принимать его страх как часть своей жизни.
И всё это оставалось правдой.
Но правда редко приходит одна.
— Лиору увезли в дом Рэйс, — сказала она. — Обряд закончат ночью.
Артарион побледнел сильнее, хотя казалось, уже невозможно.
— Тогда они больше не будут ждать свадьбы.
— Да.
— Они возьмут остаток твоей линии напрямую через неё.
— Да.
— И ты захочешь идти.
Элина посмотрела на клочок ткани.
Не отдавай себя.
— Нет, — сказала она.
Все замолчали.
Даже Мира.
Элина подняла глаза.
— Я не пойду туда, куда они меня зовут. Не в дом Рэйс. Не по их дороге. Не как приманка, которая сама решила быть благородной.
Ренн медленно кивнул.
— Значит?
— Значит, найдём другой путь.
Она посмотрела на Артариона.
Не мягко. Не простив. Но прямо.
— Вы хотели использовать меня как ключ. Орден хочет использовать меня как сосуд. Селеста — как остаток линии. Все слишком любят один и тот же план. Пора сделать то, чего они не ждут.
Артарион держался за косяк двери.
— Что именно?
Элина сжала ткань Лиоры и письмо матери под шалью.
— Я пойду к тем, кого роды уже вычеркнули. В Пепельную академию. Если Пепельная память держится не на крови, а на именах, мне нужны живые имена. Много.
Мира тихо сказала:
— Это безумие.
Элина повернулась к ней.
— Нет. Это первый разумный шаг за всё время. Я не спасу Лиору, если буду одна девочка с чужой болью в ладони. И не спасу Артариона, если стану его лекарством. Мне нужно понять силу не через смерть, а через тех, кто выжил после отречения.
Она снова посмотрела на Артариона.
— И я поеду туда не как ваша гостья.
Он ответил не сразу.
Потом кивнул.
— Как ученица.
— Как Элина.
Ренн уже отдавал короткие распоряжения у ворот. Мира ругалась так тихо, что это было почти молитвой. Тисса сказала, что если они снова поедут без нормальной одежды, она лично проклянёт весь север. Томас спросил, берут ли в академию хорьков.
Артарион всё ещё стоял у двери.
Элина подошла к нему на расстояние двух шагов.
— Я не простила вас.
— Знаю.
— Я не забыла.
— Не должен.
— И если вы снова решите, что моя правда может подождать ради вашей жизни, я уйду так далеко, что даже ваш Ренн меня не найдёт.
Артарион посмотрел на неё усталыми серыми глазами.
— Я не стану останавливать.
— Станете. Но потом вспомните, что обещали.
На этот раз он почти улыбнулся.
— Справедливо.
— И ещё, — сказала она.
— Да?
— Не спасайте меня ценой себя. Это не благородство. Это способ оставить меня с ещё одной чужой смертью в руках.
Лицо его изменилось.
Едва заметно.
Но она увидела, что попала глубже, чем хотела.
— Хорошо, — сказал он.
— Не “хорошо”. Пообещайте.
Он молчал долго.
Слишком долго.
Потом произнёс:
— Обещаю не выбирать свою смерть за тебя.
Элина приняла это не как красивую клятву.
Как начало долга, который ему будет трудно исполнить.
Ветер прошёл по двору, качнул недописанные дощечки на столах. Где-то в стороне Гарт выводил новое имя на свежем дереве.
Элина.
Сама решит, что дальше.
И впервые эта надпись была не надеждой других людей, а её собственной.
Глава 14. Академия вычеркнутых
Пепельная академия стояла не за крепостью, как ожидала Элина, а под ней.
Дорога туда начиналась у северной стены, где камень был старше
