Утром она проснулась вместе со всеми и выглядела бодрой. Ее поведение не давало поводов ни для сочувствия, ни для упреков, ни даже для вопросов. Так как она опасалась, что Эд при прощании все же еще может сделать попытку ее убеждать, она опередила его, сама подошла и сказала:
— Индеец борется. Он не болтает.
Она пошла к своей лошади и начала многочасовой путь домой. Никто не знал, о чем она размышляла.
Когда она достигла долины прерии, где на склоне стояла бревенчатая хибара Кингов, она поехала дорогой с твердыми засохшими колеями наверх, к дому, позаботилась о лошади и прошла к маленькому, продуваемому ветрами кладбищу. Она почтила память старого Кинга, отца Джо, которого погубило бренди белых людей, почтила память матери великого вождя, прах которого покоился по другую сторону долины, где-то в Белых горах.
Дни потекли в работе. Ночи были тяжелые. Однообразие жизни нарушила доставка служебной депеши на соседнее ранчо, по другую сторону долины — событие совершенно необычное, и это не осталось незамеченным Квини. На следующий день сын соседнего ранчеро Гарольд Бут уехал на своем «Фольксвагене». Он взял с собой чемоданчик и отсутствовал шесть дней. На седьмой возвратился. Квини, беспокоясь о Джо, чувствительная, как обожженная кожа, была взбудоражена этими событиями. Гарольд Бут был для нее теперь совершенно незначимой и не вызывающей никаких эмоций личностью. Ему было двадцать пять лет, крупный, широкоплечий. Младший, избалованный матерью сын, он в детстве был одним из лучших учеников в школе резервации, в которую ходила и Квини. Он по-своему полюбил девушку, которая рано стала нравиться всем парням, и был соперником Джо, потом стал его врагом. Квини должна была себе признаться, что испытывала тогда детскую и уже не детскую радость от того, что будила чувства как Джо, так и Гарольда, пока ее решение в пользу Джо, который втайне уже давно нравился ей, не стало для всех очевидным. Знала она и то, что Гарольд со своим поражением все еще не примирился. Его попытка утешиться знакомством с состоятельной белой, дочерью владельца большого парикмахерского салона, закончилась плачевно. Он стал для нее лишь приключением, а суровая прерия была ей не по нутру. Промах усилил, ожесточил его досаду на то, что он упустил Квини, привлекательную девушку, талантливую художницу, дочь крепкого ранчеро. Квини хорошо ощутила это в воскресной компании после ставшего уже легендарным дня родео, когда еще вздумала выставить передним свои нежные руки. Она раскаялась в этом слишком поздно. Недремлющим инстинктом устанавливала она теперь связь между поездкой Гарольда и осложнением положения Джо.
Чтобы хоть что-нибудь самой предпринять для Джо, пусть даже что-то неопределенное, что-то кажущееся совсем безнадежным, она уселась за стол в своей бревенчатой хибаре и принялась писать письмо. Она не знала человека, к которому обращалась, она не знала, жив ли он еще. Несколько раз она начинала письмо, переписывала и только с четвертого захода написала. Оно показалось ей хорошим и правильным. Тогда она надписала адрес: Инеа-хе-юкану, Вуд-Хилл, Канада.
Как отправитель, она написала на конверте свое имя и свой адрес. Бабушка должна была на следующий день ехать на почту и сдать это письмо. После того как Квини, называемая ее индейским именем Тачина, спустя многие годы молчания между родственниками по эту и по ту сторону границы решилась написать письмо, оно показалось ей самым срочным в мире. Она еще долго думала о Стоунхорне и его индейском имени — Инеа-хе-юкан. Бабушка внимательно посмотрела на Тачину, когда узнала о ее намерении, и на следующее утро сразу же оседлала лошадь и отправилась в путь, хотя в жизни своей еще ни разу не бывала на почте.
Так как старая женщина весь день была в дороге, случилось так, что Квини не могла спрятаться, когда автомобиль соседней семьи Бут изрезанной колеями дорогой проскользнул наверх. Она решила, как будет себя вести с ними, и ждала у дверей. Автомобиль остановился в конце дороги, у дома, и вышли все, кто в нем был: Айзек Бут, его жена — полуиндеанка по рождению, дочь Мэри и, наконец, сын Гарольд, который сидел за рулем. Он вытащил ключ зажигания и закрыл машину.
Или, может быть, Гарольд боится, что она воспользуется машиной, чтобы бежать от нежелательного общества? Но для этой цели больше подошел бы спорт-кабриолет Стоунхорна.
Семья пошагала в традиционном боевом порядке: Айзек Бут — впереди, и Квини открыла ему дверь. Когда все вошли в хибару, не осталось ничего другого, как сесть на топчаны. Матушка Бут нашла, по-видимому, сиденье слишком жестким и готова была спросить, почему бы в этот дом не дать, как обычно в большинство бедных индейских домов, хотя бы старую кушетку. Но первое слово произнес глава семьи Айзек.
— Мы видим, Квини, — сказал он, — что у тебя есть и силы, и желание содержать ваше маленькое ранчо в порядке. Бабушка — трудолюбивая и чистоплотная, достойная уважения женщина, как и вся семья твоих родителей. Ваш дом здесь надо как следует переделать. Через год, когда ты станешь бакалавром и окончательно вернешься из школы домой, можно эту хибару перестроить.
Гарольд подтверждающе кивнул.
— Мы уже хорошо вместе поработали, твоя бабушка и я, — продолжал Айзек. — Она могла у нас поить ваших лошадей и брать воду, пока еще хватало воды для двух семей. Она вылечила мне лошадь, на которую я уже потерял надежду. Она кое в чем разбирается. Да, я бы посоветовал тебе не отпускать ее от себя.
«Куда это он клонит? — спрашивала себя Квини. — Он говорит так, будто бы ему принадлежит это ранчо, а я его дочь».
— Мы вот к тебе пришли, Квини. Я мог бы поговорить с твоим отцом. Но я решил лучше прийти сперва к своим соседям.
— На это и бензина нужно меньше, — заметила Квини.
Айзек не придал значения этому замечанию.
Тут говорящий умолк, и все семейство некоторое время пребывало в молчании. Потом матушка Бут увидела, что наступил момент, когда и ей можно вмешаться.
— Квини, через год этот дом будет прекрасен.
— Вы все тут говорите, словно Стоунхорна нет в живых, — сухо сказала Мэри Бут. — Но подумайте, какой он молодой и упорный парень.
Уши у Гарольда задергались: это у него была такая удивительная мышечная реакция, когда он сильно волновался. Матушка Бут посмотрела на Айзека, и ей стало стыдно.
— Я же ничего такого не сказал… у меня и в мыслях не было говорить что-либо подобное… Джо Кинг вроде был для нас добрым соседом, — упрекнул Айзек Мэри. — Действительно, лошади, которых он купил, без изъянов и. лучшей породы, и он отличный ковбой. — Айзек выпалил похвалу скороговоркой, и это прозвучало как надгробная речь, но в то же время и как наставление своему собственному сыну. — Во всяком случае, мы через Гарольда узнали, что Джо еще долго не появится, и мы пришли, Квини, сказать тебе, что ты никогда не останешься одна.
