людям — парочка солдат осталась во дворе, другие расположились у ворот, как охрана.
Мы вошли в дом. Дверь мягко скрипнула, от приятного знакомого запаха древесины закружилась голова. На секунду я замерла на пороге.
Всё здесь было как прежде: скрипучие половицы под ногами, выцветшие ковры и портьеры на окнах. Сердце защемило болью: я даже не надеялась уже однажды вернуться сюда.
Ульяна, стоявшая чуть позади, вдруг понимающе хмыкнула (мы естественно, забрали ее с собой, но она вызвалась ехать на коне).
— Ну что, мои дорогие, — обратилась она к детям. — Пойдёмте посмотрим, что творится у нас на кухне!
Как только за ними захлопнулась дверь, мы с Валентином одновременно рванули друг ко другу.
Он заключил меня в объятия крепко-крепко, как будто боялся, что я исчезну. Я всхлипнула, вдыхая его запах: аромат огня, кожи, мужского тела, чуть горький, чуть солоноватый, до боли родной. Сердце колотилось, в ушах шумело.
— Настенька… любимая… — шептал он, целуя меня в макушку. — Как ты натерпелась! Господи, как я жалею, что пришёл так поздно…
— Не поздно, — поспешно сказала я, вскинув лицо. — Ты вовремя. Валентин… спасибо. Спасибо, что ты жив!
Он чуть отстранился, посмотрел на меня — так, как умеет только он: с превеликой нежностью и обожанием, а после порывисто наклонился и поцеловал.
Это был не страстный поцелуй, не жадный. Нет. Это был поцелуй большой любви. Надежды. Верности. Как будто он клялся молча: "Я с тобой. Теперь навсегда."
Но вместе с трепетом в сердце, вместе с теплом, разлившимся по венам, разум пронзила холодная, тонкая, как игла, мысль. Воспоминание о словах няни…
Я вздрогнула и отстранилась. Внутри всё перевернулось.
— Нам нужно поговорить, — прошептала отчаянно, глядя ему в глаза.
* * *
Валентин открыл одну из комнат.
Я зашла первой, чувствуя, как дрожат пальцы. Повернулась к нему и поспешно заговорила:
— Валентин… — голос дрогнул. — Ты… ты помнишь, я говорила тебе о потере памяти? Тогда, в первый раз, когда ты нашёл меня?
Он кивнул, напряжённый, но терпеливо ждущий. Его взгляд был внимательным, но преисполненным мягкости и тепла.
— Я действительно ничего не помнила, — выдохнула я, глядя ему в лицо, — ни о себе, ни о нас, ни о том, кем была. Но няня… она рассказала мне всю правду. Правду о том… — я осеклась, чувствуя, как в спазме сжимается горло, — о том, как я… обижала тебя…
Он шагнул ближе, но я подняла ладонь, прося дать мне договорить.
— То, что она рассказала, — продолжала я, и в горле ком уже разрастался в острую боль, — привело меня в ужас. Я… я была чудовищем, который издевался над тобой, но ты всё равно… всё равно…
Мой голос сорвался.
Я всхлипнула.
— Прости, — прошептала напоследок. — Прости меня за всё.
И тогда он бросился ко мне и заключил в объятья с нестерпимой, отчаянной нежностью. Схватил моё лицо в ладони, начал осыпать поцелуями — щёки, веки, лоб, губы. Губы особенно — будто хотел зацеловать боль и полностью стереть её.
— Дорогая, не надо! — шептал горячо. — Всё это уже в прошлом. Я не сержусь. Я не держу зла. Главное, что сейчас всё иначе. Главное, что ты снова свободна и полна жизни. Ты другая. И я тоже другой! У нас все будет хорошо…
Он целовал мои слёзы.
— Это… даже к лучшему, что ты потеряла память, — продолжал Валентин трепетным шепотом. — С ней исчезла и ненависть ко мне. А если после рассказов няни она не вернулась — значит, не вернётся больше никогда. Понимаешь?
Я робко кивнула, а он вдруг… улыбнулся. Спокойно, ласково — как улыбаются взрослые, успокаивая плачущего ребёнка.
— Не плачь, любимая, — прошептал он. — Забудь. Смотри — я улыбаюсь!
Я глядела на него сквозь слёзы. Боже, как же он прекрасен был в эту минуту… Добрый, сильный, великодушный. Такой — каким и должен быть тот, кого любишь всем сердцем. Я не выдержала и разрыдалась пуще прежнего — от облегчения, от боли, от невероятного счастья.
Валентин больше ничего не сказал. Он просто дал мне выплакаться. Его руки были надёжными, как стены крепости, его дыхание — ровным и глубоким. Он не торопил меня и даже больше не пытался успокоить, а давал возможность излить свое раскаяние и навсегда обо всём забыть…
Да, я не была той самой Анастасией, кто исковеркал его жизнь, но чувствовала себя ею. Наверное, потому что сейчас находилась в ее теле и проживала ее жизнь.
Когда я немного успокоилась, Валентин вздохнул, с лёгкой улыбкой посмотрел мне в глаза и вдруг… поднял меня на руки. Легко, будто я ничего не весила.
— Сегодня ты спишь со мной, — сказал он безапелляционно. Я только кивнула.
Это счастье — быть с ним рядом — днем, ночью. В одной комнате, в одной постели, под одной крышей. Дышать в такт. Слушать, как бьётся его сердце. Слышать, как он шепчет моё имя.
Настоящее счастье.
Я согласна на всё…
Глава 42. Посреди счастья и тревог…
Валентин уложил меня в свою кровать — мягкую, широкую, пахнущую деревом, мужскими духами и чем-то удивительно родным. Я не возражала. У меня не было ни сил, ни желания спорить. Он заботливо прикрыл меня тёплым одеялом, поцеловал в лоб и шепнул, что скоро вернётся. Наверное, пошёл отдать распоряжения Ульяне — покормить детей тем, что удастся найти, и уложить спать.
Мне было неловко. Совестно до дрожи. Я сама должна была заниматься этим, ведь я их мать… но Валентин строго запретил мне вставать. Сказал, что, если я ослушаюсь и покину кровать, он меня свяжет и уложит обратно. В его голосе звучала такая заботливая властность, что я… сдалась.
Лежала, уставившись в деревянный потолок, проводя ладонью по складкам одеяла и боясь пошевелиться. Казалось, что, если моргну — всё исчезнет. Исчезнет этот дом, этот родной запах, этот покой. Исчезнет он — Валентин, а я проснусь в ужасном доме моего бывшего мужа…
Но нет… Через некоторое время дверь приоткрылась, и в проёме появился мой возлюбленный.
Без рубашки.
Сердце дрогнуло.
Мускулистая грудь блестела от капель воды — он, видимо, только что умылся. Его кожа на фоне полумрака комнаты выглядела бронзовой, почти светящейся. Свет двух больших канделябров мягко очерчивал рельеф плеч, плоский живот, сильные руки. Я знала, что он силён, но сейчас, когда он стоял передо мной с влажными волосами, прилипшими к вискам, с гладким лицом, открывающим аристократические черты, и смотрел на меня с едва сдерживаемым желанием, — я просто онемела. Вот тебе и
