— Ну спроси, — ответил он, заранее уже почти догадавшись, о чем она сейчас спросит, и вмиг осознав, почему этот вечер казался ему каким-то странным, особенным, «не таким». Вот оно — настало, пришло наконец. Наивно было бы полагать, что от всего этого можно будет скрыться навсегда, что оно не вернется, что ты сам сильнее. Да нет же, ни черта не сильнее, ведь все равно, рано или поздно, должно было…
— Как же это все получилось-то?
— Мам, ты вообще о чем?
— Знаешь ведь, о чем. Если не хочешь, можешь не говорить, конечно…
«Если не хочу, могу, конечно, не говорить, — подумал Алексей, — да только вот не думать — попробуй заставь себя, выключи это окно со звездами, выруби участок сознания, создай запретную зону — попробуй! Получится?»
— Да что говорить-то, мам. Здесь и сказать нечего. Получилось — и все тут. Всякое в жизни бывает.
— Так это, значит, правда?
— Что — правда?
Анна Сергеевна помолчала недолго.
— Это же она была — та, которую ты рисовал?
— Она.
— Зовут-то ее как?
— Зачем тебе? Ну, Маша.
— Правда?
— Честное слово, Маша. Я и сам сначала не поверил, а потом привык.
— Да я не об этом, Леш.
— Я знаю. Ну а как ты сама думаешь — правда?
— Знаю, что неправда.
— Зачем тогда спрашиваешь…
— А как же?
— А так же! — Он вдруг взорвался, встал с дивана, потом сел, наклонив голову, спрятав лицо в ладонях. — Потерял голову, понимаешь? Ничего не соображал, а когда очнулся — уже поздно было.
— А она?
— А что она? Ей-то какое до этого дело? Шлепнулась в обморок, а потом я ее уже больше не видел. Рассказала все как было отчиму своему. Нажаловалась, какой развратный охранник в школе работает. Чуть не изнасиловал невинную девушку… Пришел ее отчим и сказал все как есть. А дальше ты знаешь, что было.
— Знаю… А как же ты? О тебе-то подумала?
— Обо мне? Да ей плевать на меня, Господи, мама, откуда здесь взяться высоким материям! Ну что ты в самом деле! Ей жить дальше, в школе этой долбанной еще почти два года учиться, у нее папа… отчим то есть, — шишка какая-то в администрации. Ей гораздо выгоднее было все представить так, как она представила. Жертвой быть гораздо проще, это дураку понятно… Ты помнишь, он сказал тогда, что она сама ему все рассказала. Значит, на самом деле рассказала. Только перевернула все так, как ей было нужно, вот и все дела.
Он встал, подошел к окну, уставился невидящими глазами в черный прямоугольник, усыпанный вечными звездами.
— Леша, — донеслось до него спустя какое-то время. — Помнишь, ты рисовал… Можно мне еще раз посмотреть?
— Зачем, мама? — Он смотрел на нее, ничего не понимая.
Она мягко, но настойчиво повторила:
— Можно?
— Да смотри. Там, в верхнем ящике. — И снова отвернулся к окну.
Молчание было слишком долгим. Невыносимо долгим — он не выдержал, обернулся снова, увидел мать, склонившуюся над его рисунками, медленно перебирающую их — как страницы прожитой жизни, жизни, которую уже не проживешь заново, а значит, не исправишь. Рисунки лежали у нее на коленях. Один она взяла в руки, поднесла поближе к глазам и рассматривала долго. Так долго, что Алексей не выдержал:
— Что там у тебя? Что так долго смотришь?
Она не ответила, не подняла взгляда, как будто не услышала, или сделала вид просто, что не услышала, — конечно, сделала вид, и это почему-то разозлило Алексея, какая-то обида поднялась в душе. В самом деле, что же такое она могла там увидеть, что даже внимания на слова собственного сына не обращает. В первый раз в жизни, наверное…
— Мам! Мама!
— Иди сюда, Леша, — позвала она тихо.
«Ни за что, — запротестовало сознание, — не жди, не подойду, не стану, не буду смотреть, ни к чему…»
Он подошел. Посмотрел на рисунок, который мать держала в руках. Увидел Машку. Сидит на столе, вполоборота, в ушах — сережки. Смотрит задумчиво. На него.
— Видишь?
— Да что я должен видеть, по-твоему? — спросил Алексей немного грубо, никогда в жизни он еще не позволял себе с матерью в таком тоне разговаривать.
Она не обратила внимания на грубость, оторвала наконец взгляд от рисунка, подняла глаза:
— Сам же видишь…
— Да что я должен видеть? — повторил он теперь уже растерянно, пытаясь понять, что же произошло за эти несколько минут молчания, что она успела натворить, наколдовать, нашептать матери — прямо с портрета, и плевать она хотела на то, что портреты вообще-то не разговаривают, и не колдуют, и не творят, что они, портреты, вообще не живые, а нарисованные… — Ты о чем, мама?
— О ней. Не про нее это все, Леша. Не про нее.
— Как это?
— А так. Ты не разобрался, не понял или просто не захотел понять. Не может этого быть.
— Чего?
— Всего того, что ты сказал. Не может.
— Так было же…
— Не может. Разве сам не видишь? Она, эта девушка, не такая…
— Не такая? А какая, по-твоему? Хорошая?
— Не знаю, хорошая и плохая. В каждом человеке, Леша, добро есть и зло. И слабость тоже есть! А ведь ей всего-то лет пятнадцать…
— Шестнадцать, — поправил он почти с жаром, как будто этот лишний год на самом деле перечеркивал все права человека на то, чтобы иметь слабости.
— Не важно, — мягко возразила мать, — возраст не имеет значения. Только я думаю: здесь все гораздо сложнее. Сложнее той примитивной истории, которую ты мне рассказал. Вот ты говоришь: она ему все сама рассказала. Но откуда ты знаешь, что именно она ему рассказала и рассказала ли вообще? Может, он, отец ее…
— Не отец, а отчим.
— Не важно. Пусть отчим. Может, он специально это сказал, чтобы больнее тебе сделать. Может, он от кого другого узнал… Или нет, не может такого быть?
Алексей прекрасно помнил о том, что в тот день свидетелями их любовной сцены была целая уйма народу, в том числе, кажется, даже директор школы… И что с того?
— Мама. — Он с усилием оторвал наконец взгляд от рисунка, опустился на диван, вздохнул устало: — Какое теперь это имеет значение? Даже если ошибаешься не ты, а я?
Она ответила почему-то совсем о другом, не по теме, как будто вдруг забыла, о чем они только что разговаривали:
— Небо сегодня какое звездное. Давно такого не видела.
— Да, звезд много.
— Ты вот лежал на диване целый час, в окно смотрел. О чем ты думал?
— Ни о чем. Правда ни о чем.
Она поднялась, осторожно сложила рисунки в неровную по краям стопку, отодвинула ящик.
— Знаешь, Леша, ты сходи к ней. Поговори, выясни. Так ведь легче будет. И тебе, и ей.
— Мам, да ты что? Ты что — серьезно?
— Серьезно. — Она задвинула ящик и опустилась рядом с ним на диван. Положила руку на колено, сжала слегка пальцами и снова сказала: — Серьезно. Я же вижу, ты мучаешься… Или в церковь сходи.
