потому что так нам говорили, потому что мы ничего не знали о любви. Но я в это не верил.
Никто не посмел бы говорить мне, что я не любил Данте. Никто.
Я никогда не знал, что могу чувствовать все то, что испытывал к Данте. Я и не знал, что во мне это есть. Но что, черт возьми, я должен был делать с этим знанием? Если бы Данте был девушкой, а я не был геем, я бы представлял себе наше будущее. Но невозможно было представить себе будущее. Потому что мир, в котором мы жили, подвергал цензуре наше воображение и ограничивал то, что было возможно, а что нет. У Ари и Данте не было будущего.
Представить будущее для Ари и Данте было сущей фантазией.
Я не хотел жить в фантазиях.
Мира, в котором я хотел жить, не существовало. И я изо всех сил старался полюбить мир, в котором я действительно жил. Я задавался вопросом, достаточно ли я силен или хорош, чтобы любить мир, который ненавидит меня.
* * *
Может быть, я просто слишком сильно волновался. То, что было у нас с Данте — это сейчас. Данте сказал, что наша любовь была вечной. Но что, если это было не навсегда? А что такое вечность? Ни у кого не было вечности. Моя мама говорит, что мы проживаем свою жизнь один день за раз, одно мгновение за раз. Сейчас — единственное, что реально. Завтрашний день — всего лишь идея. Голос моей мамы навсегда остался в моей голове.
Два
Дорогой Данте,
В моем сне мы прогуливались по берегу реки. Мы шли, держась за руки, на небе были тёмные тучи, и ты сказал: — Я боюсь. А я не ответил, потому что не мог говорить. И тут я увидел своего брата на другой стороне реки. Он что-то кричал нам.
По какой-то причине я мог видеть его лицо так, как будто стоял рядом с ним. Он плюнул мне в лицо, а потом я снова стоял рядом с тобой, и мне было страшно, потому что ты боялся. Когда я повернулся, чтобы посмотреть на тебя, ты был изможденным, и я знал, что ты умираешь, и также знал, что ты умираешь от СПИДа.
Я услышал, что кричал мой брат: — Педики! Педики! Тысячи участников марша двигались к нам, а потом ты исчез. И когда участники марша проходили мимо меня, я увидел, что они поднимали твое мертвое тело и несли его с собой, куда бы они ни направлялись. И я кричал: — Данте! Данте!
Участники марша продолжали маршировать. Они забрали тебя с собой. Я знал, что не смогу последовать за ними.
Потом я остался один. Мне было холодно, а на небе не было ничего, кроме тёмных туч, и когда шёл дождь, капли ощущались на моем теле как пули. Я продолжал кричать: — Данте!
Я проснулся, выкрикивая твое имя, и был весь в поту.
Моя мать сидела на кровати. Она была похожа на ангела. Она прошептала: — Это всего лишь сон, Ари. Я здесь. Сны не могут причинить тебе вреда.
Данте, тебе когда-нибудь снились плохие сны?
Почему дурные сны преследуют тебя целыми днями? Что они пытаются сказать? Твоя мама знает, как толковать сны?
На следующий день, в школе, я шёл по коридору. Мне показалось, что я снова остался один — такой же одинокий, каким был до того, как встретил тебя. Я задавался вопросом, умрем ли мы с тобой однажды от СПИДа.
Может быть, все мы умрем от СПИДа. Все педики исчезнут.
Мир продолжал бы существовать и без нас. Наконец-то мир получит то, чего он хочет.
Три
— ПОЧЕМУ ОНИ НАЗЫВАЮТ МИССИС ЛИВЕРМОР — Ещё печени?
— Джина сочинила о ней историю. Она сказала, что та была просто злой матерью, которая по особым случаям угощала своих детей печенью, потому что знала, что они её ненавидят. Она не верила в счастливых детей. Поэтому подавала им всем по тарелке с печенью и обжаренным луком, и когда им наконец удавалось все это проглотить, снова вставала перед их пустыми тарелками и спрашивала: — Ещё печенки? Как злая ведьма из — Белоснежки, предлагающая ей яблоко. А потом она подавала им вторую порцию, и их всех просто тошнило. Она позаботилась о том, чтобы они съели каждый кусочек второй порции. И если бы кто-то из детей расстроил её, она бы встала перед этим ребёнком в третий раз и улыбнулась: — Ещё печенки, дорогая? И она клала на тарелку ещё один кусочек печени. Она улыбалась и говорила себе: — Это их проучит.
— Вау, но она не такая уж злая. Я имею в виду, я уверен, что она хорошая мать.
— Я совсем не думаю, что она хорошая мать. Я не думаю, что она вообще какая-то милая. И если ты вдумаешься в это, — сказала Сьюзи, — то это то, что она делает с нами в классе. Каждый чертов день она подает нам все больше печенки. Я терпеть не могу эту женщину. Ари Мендоса, ты собираешься сказать мне, что Ливермор не действует тебе на нервы?
— Ну, она вроде как пытается, но послушай, нам нужно, чтобы класс закончил школу. Думаю, я просто собираюсь продолжать в том же духе и не позволю ей испортить мне день.
— Тебе не кажется, что в глубине души она ненавидит мексиканцев?
— Она не испытывает к нам ненависти. Она просто считает нас неполноценными, — я ухмыльнулся Сьюзи.
Она не рассмеялась.
— Предполагалось, что это была шутка.
Она буквально разорвала меня на части своим взглядом.
— Да, да, — сказал я. — Послушай, совершенно очевидно, что она расистка. Я имею в виду, она сказала Чуи, что счастлива, что у Иисуса есть прозвище, потому что неправильно, что кого-то можно называть в честь Господа. Она думает такую чушь, Сьюзи. Кого это волнует? Просто она не такая уж умная.
— Что ж, пусть она так думает, если хочет, но обязательно ли ей это говорить? Ты слишком спокойно относишься к этому, Ари. Я имею в виду, что это была за чушь, когда однажды она вошла в класс и спросила, почему латиноамериканцы не читают Библию? И она даже не поняла шутки, когда Чуй крикнул: — Католикам не нравится Библия. Мы просто поклоняемся Иисусу и Богоматери Гваделупской.
— Отдай ей должное, Сьюзи. Возможно,
