Читаем без скачивания Кладбище домашних животных - Стивен Кинг

Теперь будет еще и этот. Как мы его назовем? Луис думал об этом, ожидая начала церемонии. «Наш похоронный альбом»? «Соболезнования»? «День, когда мы закопали Гэджа»? Или, может быть, более торжественно, типа «Смерть в нашей семье»?

Он поглядел на обложку книги, которая, как и «Наша свадьба», была обтянута чем-то, напоминающим кожу. Обложка была чистой.

Как и ожидали, первой явилась с соболезнованиями Мисси Дэнбридж, добросердечная Мисси, которая сидела с Элли и Гэджем, когда Луису с Рэчел надо было отлучиться. Луис с усилием вспомнил, что именно Мисси взяла к себе детей в день, когда умер Виктор Паскоу. Она взяла детей, а они с Рэчел занимались любовью, сначала в ванне, потом на кровати.

Мисси плакала, плакала навзрыд, и при виде спокойного, окаменевшего лица Луиса заплакала еще сильнее, кинувшись к нему. Луис обнял ее, ощущая, что как бы то ни было, только человеческая забота, человеческое сочувствие могут размягчить эту твердую землю, преодолеть их горе, добавив к нему свое.

— Как жаль, — твердила Мисси, откинув назад темные волосы с мертвенно-бледного лица. Какой это был чудный мальчик. Я так любила его, Луис. Как жаль! А все эта ужасная дорога, я надеюсь, этого водителя засадят в тюрьму на всю жизнь, он не должен был ехать с такой скоростью, о Господи, он был такой чудный, такой милый, такой красавчик, почему Бог взял именно его, не знаю, не могу понять, но мне жаль, мне так жаль...

Луис успокаивал ее, обнимая за плечи и успокаивал. Он чувствовал, как ее слезы капают ему на воротник, чувствовал ее дыхание. Она спрашивала, где Рэчел, и Луис сказал, что она отдыхает. Мисси пообещала навестить ее и сказала, что она с радостью посидит с Элли, если это будет нужно. Луис поблагодарил ее.

Она отошла, все еще всхлипывая, с красными глазами, и направилась к гробу, когда Луис окликнул ее. Директор, имени которого Луис даже не помнил, говорил ему, что все гости могут расписаться в книге, и черт его возьми, если он им этого не предложит. Всем.

«Дух, подай нам знак», — вспомнил он и едва не издал истерический смешок.

Вид красных, плачущих глаз Мисси вернул его к реальности.

— Мисси, хотите расписаться в книге? — спросил он и, чтобы что-то добавить, сказал еще, — для Рэчел.

— Да, конечно, — сказала она, — Бедные вы, бедные.

И внезапно Луис понял, что она скажет дальше, и это почему-то ужаснуло его, будто ее слова были пулей, большой черной пулей из ружья убийцы, поразившей его. Он знал, что они будут поражать его снова и снова в предстоящие девяносто минут, а потом опять — днем, когда утренние раны перестанут кровоточить.

— Слава Богу, он не мучился, Луис. Все случилось так быстро.

«Да это было быстро, очень быстро, — подумал он после ее слов, чувствуя жгучее желание произнести это вслух, — все случилось быстро, без сомнения, вот почему гроб закрыт, с Гэджем уже ничего нельзя было сделать, даже если бы мы согласились одеть его, как манекен в магазине, и напудрить, и подрумянить. Это было очень быстро, дорогая Мисси, только что он бежал по дороге, и уже лежал на ней, только далеко впереди, у дома Риддера. Он ударил его, и убил, и потом тащил по дороге, и лучше думай, что это случилось быстро. Сто ярдов или еще больше, как футбольное поле. Я бежал за ним, Мисси, я кричал его имя снова и снова, как будто думал, что он еще жив — это я-то, доктор! Я пробежал десять ярдов и там была его бейсбольная кепка, пробежал двадцать ярдов — там валялся сандалик, пробежал сорок ярдов, когда грузовик съехал с дороги и скрылся за сараем Риддера. Люди выбегали из домов, а я все кричал его имя, Мисси, и через пятьдесят ярдов лежал его джемпер, вывернутый наизнанку, а через семьдесят ярдов — другой сандалик, а потом уже Гэдж».

Внезапно мир стал заволакиваться серой пеленой. Все поплыло у него под ногами. Он ухватился за подставку, на которой лежала книга.

— Луис? — послышался откуда-то издалека голос Мисси.

— Луис? — теперь ближе. Голос был встревоженным.

Мир снова обрел четкие контуры.

— Что с вами?

Он усмехнулся.

— Все о’кей. Ничего, Мисси.

Она записала себя и своего мужа — мистер и миссис Дэвид Дэнбридж — добавив к этому их адрес — почтовый ящик 67, Олд-Бакпорт-роуд, а потом подняла глаза на Луиса и быстро их опустила, словно то, что она жила рядом с дорогой, где погиб Гэдж, было преступлением.

— Держитесь, Луис, — прошептала она.

Дэвид Дэнбридж потряс ему руку, пробормотав нечто невразумительное, его внушительное адамово яблоко ходило вверх-вниз. После этого он вместе с женой подошел для ритуального осмотра гроба, сделанного в Сторивилле, штат Огайо, где Гэдж никогда не был и ничего о нем не знал.

Следом за Дэнбриджами вошли все, нестройной колонной, и Луис принимал их рукопожатия, объятия и слезы. Его воротник и верх рукавов темно-серого костюма скоро стали совершенно сырыми. Запах цветов заполнил всю комнату, смешавшись с особым запахом похорон. Этот запах он помнил с детства — сладкий, тяжелый, удушающий аромат цветов. Луис тридцать два раза выслушал, как хорошо, что Гэдж не мучился — тридцать два, он считал. Двенадцать раз ему сказали, что «он сейчас среди ангелов».

Это начало его мучить. Вместо того, чтобы потерять смысл от повторения (как это бывает с собственным именем, повторяемым снова и снова), слова эти все глубже и глубже проникали в его сознание. К моменту, когда подошли его тесть с тещей, он уже чувствовал себя израненным воином на поле боя.

Первой его мыслью было, что Рэчел права. Ирвин Голдмэн действительно стар. Ему было пятьдесят восемь или пятьдесят девять. Но сегодня он выглядел лет на сто. Он до смешного напоминал премьер-министра Израиля Менахема Бегина с его лысиной и очками с толстыми стеклами. Рэчел говорила, что отец уже стар, когда вернулась домой после Дня Благодарения, но Луис не ожидал, что он так стар. Конечно, подумал он, тогда все было еще не так плохо. Тогда старик еще не потерял одного из своих внучат.

Дори стояла рядом, лица ее не было видно под двумя или даже тремя слоями черной вуали. Волосы ее были окрашены голубым — любимый цвет пожилых леди из высшего общества. Она держала мужа под руку. Из-под вуали Луис мог видеть только блеск ее слез.

Вдруг он решил, что настало время покончить с прошлым. Он не мог больше ждать и выносить груз всех этих банальностей.

— Ирвин, Дори, — пробормотал он, — Спасибо, что приехали.

Он протянул вперед руки, как бы желая одновременно пожать руки отца и матери Рэчел или даже заключить их в объятия. Сразу за этим он почувствовал, что слезы готовы хлынуть у него из глаз, в абсурдном предвкушении примирения, к которому могла привести смерть Гэджа, как в сентиментальных дамских романах с объятиями над гробом, а примирение могло как-то утихомирить его собственную головную боль, нараставшую и нараставшую.