Натали Тьяк была добычей.
38
Грейс встречает меня в дверях Балду так, будто я и впрямь новый член семьи. Представительница Тьяков.
— Я отправила твоему папе сообщение, — торопливо объясняю я, — написала, что подзадержалась, так что, наверное, мне опять надо будет остаться на ночь…
Грейс беззаботно отвечает:
— Ага. Он говорил. — И неторопливо уходит по холлу на кухню.
Помешкав, я иду следом и обнаруживаю ее за кухонным островком. Грейс одна, вернулась к книжке в твердом переплете. Египетская мифология.
— А где все остальные?
Грейс переворачивает страницу, словно не замечая меня.
— Грейс. Где папа, Солли, Молли?
Грейс еле заметно пожимает печами:
— Солли спит. Завтра в школу. Молли — не знаю.
— А папа?
— В кабинете. — Она вскидывает брови, словно указывая наверх.
Я стараюсь прогнать легкое чувство вины. Тот самый кабинет, в который я тайком проникла и где нашла фотографии, свидетельство о рождении, банковские выписки — много чего. Фрагменты головоломки постепенно занимают свои места. Натали искала информацию, связанную с ее детством, родителями, приютом. Но она любила Малколма и не изменяла ему. Может, Грейс все-таки дочь Малколма? Хорошо бы, хотя напряжения, царящего в Балду-хаусе, это не отменит.
Но если Натали не изменяла, зачем Малколм затеял слежку за ней?
Тут я вспоминаю слова Грейс. Он знает, я уверена. Знает. Никто не узнает. Никто не должен знать, кем был отец. Никто и никогда.
Мои мысли делают очередной кульбит. Грейс переворачивает очередную страницу. В доме, где почти нет звуков, сухой шелест оглушает.
Ветер утих. Дождь перестал. В Балду на удивление тепло. Я сажусь и спрашиваю:
— Здесь все в порядке?
Один короткий взгляд:
— Что?
— Здесь все в порядке? В Балду?
Грейс отстраненно улыбается.
— То есть не было ли тут больше непонятных зву-у-уков? Из подвала?
— Ну…
— То есть не разговаривает ли Соломон опять с мамой? Хотя она умерла?
Я издаю принужденный смешок.
Грейс захлопывает книгу:
— Хватит с меня египтян! Только и делают, что обсуждают урожай пшеницы. И Нил.
— Эта цивилизация мало менялась.
На Грейс вдруг нападает словоохотливость.
— Они мумифицировали кошек. И насекомых! Класс. Мумифицированные жучки. А когда у тебя умирала собака, надо было сбрить брови. А братья могли спать с сестрами, если они… — Она смотрит на меня. — Ну, вы поняли. Элита.
— Фараоны?
— Да. Как фараоны. Как мы. Не как вы.
— И то правда.
— Ну ладно, я спать! Завтра Триша везет нас в школу.
С этими словами Грейс оставляет меня в одиночестве.
Телефон извещает, что пришло сообщение. От Малколма.
Прошу прощения. Устал. Много работал. Ложусь спать. Что найдете в холодильнике — не стесняйтесь. Поручаю детей вашим заботам! Увидимся утром.
Я открываю холодильник, вижу яйца, сыр и ветчину. Хорошие яйца, хороший сыр, хорошая ветчина. Разумеется. Готовлю себе омлет, наливаю бокал вина из початой бутылки. В Балду всегда имеется початая бутылка благородного вина. Убираю со стола, зеваю. День выдался суматошный. Поднимаюсь наверх. Хорошо, что в прошлый раз мне хватило здравого смыс ла оставить здесь смену белья, футболки, а также зубную щетку и зубную пасту.
Но сон не идет. В Балду стоит блаженная тишина, а вот в голове у меня — нет. Я подбираюсь все ближе к сердцевине мертвой темной розы Балду. Розы. Натали любила разводить розы.
С загадки начинают облетать лепестки. Наверное, под конец останутся только шипы.
Потому что чем ближе я подбираюсь, тем острее ощущение опасности. Темный, затягивающий колодец там, внизу, и темная, затягивающая шахта там, в лесу.
Я не в состоянии заснуть. И все думаю, думаю. Думаю о словах Бетани: Натали до смерти боялась подвала, колодца, там произошла какая-то темная история.
Что за история?
Мысли скачут. Зачем семье скрывать — буквально и психологически — колодец вроде того, что в подвале? Скрывать так тщательно, так прилежно? Всегда запирать дверь, ведущую в подвал? Скрывать так, что найти этот колодец под силу только целеустремленному аспиранту, до зубов вооруженному специальной аппаратурой?
Скрывать колодец с таким упорством можно лишь в одном случае: там произошло что-то ужасное, какая-то жуткая история.
Но что именно?
Свет от экрана телефона придает моему лицу нездоровый синюшный оттенок. Я по шагам вспоминаю историю своих разысканий в Балду.
Рудники. Погибшие шахтеры. Информация про мародерство. Ничего полезного. А та загадочная смерть в девятнадцатом веке? Тоже ничего — точнее, ничего, что могло быть связано с колодцем. Но вот — да! Та необъяснимая смерть в девятнадцатом веке, в Пенберте.
Я принимаюсь искать, лезу в оцифрованные газетные архивы. Улов невелик, но его достаточно, чтобы составить представление. Однако мне кажется, что я упустила некую важную связь.
В ноябре 1865 года на берегу Зон Дорлам, в приходе Сент-Буриан, что в Пенберте, были обнаружены останки молодой женщины. Личность установить не представляется возможным. Страшную находку сделала гостья из Лондона, Эмма Макинтош. Произошло это благодаря тому, что тело вынесло на берег одним из текущих к заливу ручьев, полноводных после зимних дождей. Подозревают самоубийство. Рядом с телом найден детский ботиночек.
Ботиночек.
При виде даты — ноябрь 1865 года — у меня в голове что-то щелкает. А потом облекается в слова. Потому что я помню, что видела запись об этой дате где-то здесь, в доме. И “ручьи, образованные сливающимися после зимнего дождя потоками” мне тоже кое о чем говорят, потому что я знаю, откуда взялся как минимум один из этих потоков, где он протекает. Под Балду-хаусом. Прямо под подвалом.
Прочь из постели, телефонный фонарик наготове. Надеваю теплые носки, халат и выползаю из спальни, потом крадучись, очень тихо, на цыпочках, иду по безлюдной, скрипучей площадке, спускаюсь по великолепной, но скрипучей лестнице, включаю маслянисто-желтый свет в холле, шмыгаю в гостиную. Включаю одну лампу.
Семейная Библия так и лежит на пюпитре, ни кто ее не трогал. К ней обращаются спасибо если раз в год.
Открываю. Листаю страницы, от которых исходит аромат столетий. Последние стихи Апокалипсиса.
Итак, напиши, что ты видел, и что есть, и что будет после сего…[87]
Это здесь, прямо в конце:
Се, гряду скоро: блажен соблюдающий слова пророчества книги сей…[88]
За готическими буквами следуют записи от руки. Гусиное перо, перо вечное. Родовое древо Тьяков. А вот и Элиза Тьяк.
Родилась августа 14-го дня 1841 года
Упоминаний о браке или муже нет, нет ничего подобного, так же как нет и даты смерти. А ведь к другим именам такая информация добавлена подробнейшим образом. И все же иная рука тем же красивым, витиеватым викторианским почерком, чернилами, записала детей Элизы Тьяк — выходит, незаконнорожденных? Отпрыски незамужней женщины, предмет позора?
Люсинда Ариэль Роузмодресс Тьяк
Родилась февраля 2-го дня 1865 года
и
Дэниель Лоуэлл Треведра Тьяк
Родился февраля 2-го дня 1865 года
А потом эти имена, эти крошки-близнецы, исчезают. Ни единого упоминания ни об их браках, ни об их смерти, ни о жизни. Люсинда и Даниэль просто исчезли без следа.
Словно драгоценности, брошенные в глубокие воды.
Стоя в холодной, едва освещенной гостиной Балду — старые занавеси, средневековый камин, образцы олова, разломанные динозавры из лего, — я почти жду, что сейчас явятся призраки маленьких Даниэля и Люсинды, которых держит на руках их мать-самоубийца, утопленница, с темных волос стекают струйки воды.
