— Трише они не являются?
Майлз качает головой.
— Она просто знает, что Соломону иногда мерещится, и ее это напрягает. Хотя я не думаю, что она сама что-то видит.
— Значит, больше никто. Только Тьяки?
— Да, я так считал. Но теперь и вы что-то видите, я прав? Если честно? Так что моя теория дала трещину. — Он изучает мое лицо, что-то прикидывает. — Вы готовы все рассказать прямо сейчас?
— О чем?
— Что вам привиделось?
Я пью остывающий чай, думаю. Действительно, почему бы мне тоже не признать происходящее. Вряд ли Майлз растреплет мои секреты, он обещал молчать.
— Я слышала топот. Наверху.
— Так, — кивает Майлз. — Шумы — дело обычное. Стуки время от времени. Удары. Часто звуки идут из подвала. Иногда слышишь, как кто-то сбегает по лестнице, но этот кто-то никогда не достигает нижних ступенек. — Бросает на меня испытующий взгляд: — А еще что?
Я набираю воздуху в грудь и признаюсь:
— Когда я только приехала, я видела в саду фигуру — может, она была… Непонятная. Элиза Тьяк. А прямо перед вашим приходом я слышала детский голос. Здесь был ребенок. Маленький. Он говорил: “Мама. Помоги. Я боюсь воды”.
Майлз в упор смотрит на меня.
— Господи. Вот ужас так ужас.
— Я испугалась.
— А кто бы не испугался?
— Вы знаете, что я потеряла дочь? Что она утонула?
Майлз кивает:
— Слышал. Эх. Не хотел ничего говорить.
Внезапно он оборачивается к окну, словно моя дочь Минни стучит в стекло. “Впусти меня, впусти, не дай мне снова ходить во сне…”
— Знаете, Каренза, может, вам пора спросить себя, стоит ли игра свеч.
— В каком смысле?
— В таком. Вы выложились по полной, и я знаю, что вы искренне хотели помочь, но я вот думаю: а не бросить ли вам это дело. Не бросить ли нас. Махните рукой на эту загадку, возвращайтесь домой, к своей жизни. Может быть, нам уже не помочь. Про́клятым Тьякам, обитателям старого, полного шумов дома, с младенцами на дне колодца.
Вот и еще один человек советует мне отступиться и уехать. В ответ я нечленораздельно мычу.
— Не в последнюю очередь потому, что это может быть опасно для вас. Психологически. А то и в буквальном смысле.
Я удивленно смотрю на него:
— Как это — в буквальном смысле?
— Согласитесь, что жизнь в Балду оказалась опас ной для несчастной милой Натали. Населенный безумцами дом с привидениями. Ее детям мерещилось черт знает что, ей было от чего самой сойти с ума.
— Вы допускаете, что ее убили?
— Возможно. Я и правда не знаю. Может быть, ее довели до безумия. Я хочу сказать, что с трудом засыпаю в Балду, а я здесь родился. Один бог знает, до чего этот дом довел Натали.
Майлз Тьяк явно говорит правду. Но это лишь одна правда, а ведь наверняка есть и другие.
— Нет. Я не сдамся! Я не верю в привидения. Должно быть какое-то рациональное объяснение. А бедным детям нужна помощь. Им надо, чтобы кто-нибудь не слетел с катушек и во всем разобрался.
— Ну да-а-а… помощь им нужна. Если им можно помочь. — Майлз морщится, он явно не одобряет мое упорство. — А вдруг рациональное объяснение состоит в том, что этот проклятый дом полон ведьм и призраков и человеку восприимчивому стоит убраться отсюда, пока не поздно. — Наши взгляды встречаются. — Но желаю вам, Каренза, удачи в вашем научном квесте. Если вы сумеете спасти нас, честь вам и хвала. Как там у Рильке?..
— У кого?
— Это немецкий поэт. У него сказано: может, не надо пытаться все понять? Так жить проще. Du musst das Leben nicht verstehen…[92] У Рильке вообще много правды. Прогулки по печальным скалам Триеста, наверное. — Он окидывает кухню взглядом. — Малколм где-то прячет абсент, зуб даю.
Я позволяю себе с облегчением улыбнуться: Майлз хотя бы знает, когда ввернуть шутку.
— Если найдете, я присоединюсь.
Он встает:
— Пойду взгляну сначала на эту шахту. Измерю ее. С вами ничего не случится?
— Нет, не случится, спасибо. Со мной все будет нормально.
И Майлз покидает кухню, я остаюсь одна.
Какое-то время сижу за кухонным островком Балду-хауса. У меня три варианта. Могу сесть в машину, уехать в Фалмут, обнять моего кота, моего большого толстого Хмуррито. Могу сунуть в уши наушники и обрубить горькое неотвязное воспоминание о призрачном голоске — “Мама. Помоги”, — меня спасет “Бесполезная жертва”, Death Decline[93]. А могу засесть за работу. За которую мне, несмотря ни на что, пока еще платят. За которую мне платит Малколм Тьяк.
Я выбираю работу. Я судебный психолог. Взяв телефон, возобновляю поиски. На этот раз пытаюсь связать Коппингеров и Пензанс.
Поиски никуда не приводят. Я гуглю “Коппингеры” и “Скьюз”, “Коппингеры” и “Сент-Джаст”, “Коппингеры” и “Китайское ручное зеркало”. Начинаю беситься. Пробую “Коппингеры” и “помощь”, “Коппингеры” и “бессмысленно”, “Коппингеры” и “мародерство”, “Коппингеры” и “да блядь”. Потом у меня в голове что-то щелкает, и я набираю “Коппингеры” и “Натали”.
Результата ноль.
Очередная отчаянная попытка. “Коппингеры” и “брак” — может, какая-то представительница рода сменила фамилию?
Есть! Старая фотография. Девонская церковь, Дайана Коппингер выходит замуж за Аарона Кертиса и становится… у меня округляются глаза… Дайаной Кертис.
Дайана Кертис, это имя я слышала уже несколько раз. Потому что Дайана Кертис через несколько лет станет, конечно же, старшим инспектором уголовного розыска Дайаной Кертис из Эксетера.
Она — та самая женщина, которая расследовала смерть Натали и которая так рвалась возглавить группу, и она урожденная Коппингер. Я знаю о ней лишь то, что говорил мне Кайл, дескать, “охотница за славой” из Эксетера. Дайана Кертис, она же Дайана Коппингер, как-то связана с этим преступлением, и у нее явно были серьезные причины закрыть его. Но почему? Защищала кого-то близкого? Ее шантажировали?
Я всматриваюсь в фотографию. Может, снимок прячет еще какие-нибудь подсказки? Ничего не нахожу, но фотографию сохраняю. А еще делаю себе мысленную зарубку на память: не обращаться в полицию. Я не могу доверять полицейским. Я даже не знаю, могу ли доверять Кайлу.
Дело явно сдвинулось с мертвой точки.
Вспоминаю слова Бена.
Герб Коппингеров. Когда-то он был отчетлив на оправе зеркала.
Я гуглю герб и получаю множество изображений. Герб Коппингеров — два жутковатого вида дельфина. Между ними пылающий меч. Похоже, я наконец-то вытащила счастливый билет — я уже видела этот рисунок.
Отматываю в памяти назад — к поездке в приют. Милая хозяйка магазинчика “Верранз” говорила о девочках, абортах и мужчинах из Лондона, что наезжали в приют. А сейчас приют на реконструкции. Я видела щит подрядчика, а также видела эмблему на старой табличке бывшего приюта. Дельфины, в точности как на гербе Коппингеров.
Следом перед глазами встает старинная мозаика из подвала — дельфиньи плавники.
Возможно, приютом владели Коппингеры. В конце концов, еще несколько десятилетий назад они были богатой семьей, им принадлежало несколько участков земли. Что, если они захотели отмежеваться от скандального дома, где торговали детьми? Это вполне объясняет, почему у юристов нет документов, связанных с продажей, — Коппингеры хотели по возможности держать сделку в тайне. Стереть свою связь с приютом и ждать, когда все забудут.
Но тут появилась я.
41
— “Моёвка”, пап? Но почему в Фалмуте, тебе же ехать долго?
Отец сидит на террасе “Моёвки”. Жизнерадостный и явно предвкушающий выпивку, он обводит рукой пейзаж: Джиллингвейз-бич, неспокойное море, поросшие лесом крутые берега.
— Потому что после этих чертовых дождей выдался наконец такой чудесный день. Надо взять от него все! Сегодня достаточно тепло, можно посидеть на террасе.
Отец прав. До Рождества три дня, а погода совершенно майская, зимой в Корнуолле такие дни редко, но выпадают. Я все еще недоумеваю: неужели он проделал такой длинный путь — на поезде из Труро — ради того, чтобы выпить? Но он так решил.
