смят, обессилен «пылью».
В следующую секунду они появились — не «его» — «их» люди.
Двое — из тени противоположной арки, двое — из кибитки у конца прохода. Одеты не «как воры» — как дворняки из хороших домов: короткие плащи из плотной шерсти, чёрные перчатки, у одного на пальце — кольцо с лавровым листом в эмали, у другого — запонка в виде башни, у третьего — булавка с пером — тонкое, почти невидимое. Они действовали не как «улица», как ловкач на светском балу: ровно, без слов. Один бросил в проход маленькую «коробочку» — бронзовую; она щёлкнула — и в воздухе расправилось полотно тонких нитей — «мешок». Не наша «нить» — их — железная. Второй ударил в колонну у меня над головой — звук «а» рванулся из камня, как из органной трубы — так и врезался «в ровном месте». Третий целился не в нас — в Тесс.
— «Нить», — успела я сказать — ровно — громче внутри, чем вслух.
Де Винтер услышал. Он остановил «свои» — жестом. Это спасло первого «Теня» — тот уже поднимал «дождь» над воздухом. «Нить» — стоп. «Сброс до нуля». Мы не повторили ошибки полигона. Мы не «залили» воздух.
— «Пара два — на Тесс», — коротко — де Винтер.
Мой мир в этот момент сузился до одного — её силуэта в глубине лавки — рыжая прядь у виска, и блеск иглы в руке «человека» с булавкой‑пером. Он не шёл — он скользил — «мёртвая тишина» помогала — «полотно» из нитей — мешало нам, не ему. Я не боец. Я травница. У меня в руках — только нить. Медная — «полутон». И — «дождь».
Я сняла со столика у двери запасной пульверизатор — тот самый, с более крупным соплом — и шагнула в проход.
— Блик, — сказала я, — запутай шаг.
Листья в моей голове шевельнулись — и камни аркады сделали то, что делают корни, когда не хотят пускать ворона — чуть «поплыли» — не так, чтобы упасть, так, чтобы сбить ритм. Человек с «пером» на секунду споткнулся — не ногой — взглядом — и поднял её на меня — «тут женщина».
Я брызнула «дождём» не в воздух — на кованую решётку внутри рамы, на металлическую полосу порога. «Ноль» сел, как старый друг — ровно. «Немой» у них — у колонны — захрипел. «Полотно» нитей дрогнуло — как кровля под ветром. «Тень» со двора вынырнул — как рыба — подхватил Тесс за локоть, оттащил назад, к чёрному ходу. Второй «Тень» сел на левую арку — ударил коротко, без звука — кулаком под ребро человека с лавром. Тот рухнул на колено, выронив вторую «коробочку».
Оскар не отступал. Он действовал как хладнокровный мастер: лишился «немого» — достал вторую трубу — малую — ударил по «Аромату» — не стеклу — ноте. «Ля» рухнула, как струна, и комната за нашей спиной на секунду «ослепла» — шорохи стали толще. Я увидела только его правую руку — рубец ниже большого пальца — и мелькание лезвия в рукаве де Винтера, как молния. Не в горло. По кисти — точечно.
Сталь звякнула — не громко — как очередное «да» в протоколе. Оскар отдёрнул руку — кровь на сухой коже показалась темнее тени. Он шагнул назад, в «капсулу» — в готовый «карман» тишины, которые его люди вытянули нитками. Он уходил как вода — вниз, в щель между аркой и вывеской сапожника. Он уходил раненым — и это важнее, чем громкое «взяли».
— «Влево!» — крикнул Февер «первому», и тот поймал на лету «чёрный» камертон, который Оскар вынужден был бросить — иначе он тянул бы на дно «пыль». Второго «из их» — с башней — «сняли» у колонны — короткий удар под ухо — без крови, без героизма — он лёг, как тюк ткани. Третий — «перо» — ушёл — вывернулся — именно так, как вывернулся бы на масляном полу дома с мраморной лестницей. Бросил на камень маленькую синюю карточку — тонкую, как нерв, — и исчез в длящийся дольше, чем нужно, тревожный «па».
Тесс не закричала. Она присела на корточки у задней двери, держась одной рукой за живот, другой — за ухо — кровь проступила на пальцах — тонкая царапина — осколок стекла от витрины, который, оказывается, всё‑таки треснул — не наружу — внутрь — от «минуса».
— Держишься? — спросила я, стоя на колене прямо в пыли.
— Если сейчас скажу «да» — вы меня выкинете на улицу, — хрипло улыбнулась она — по своей, ткачихиной, странной логике. — Так что — «не знаю». Не лгу.
— Хорошо, — сказала я — и мне захотелось обнять её за эту честность, а не только за «свидетельство». — Сядь. Дыши. Мы тут.
Снаружи бой уже не был «боем». Это была зачистка: «Тени» собирали то, что осталось: «немой», тонкие бронзовые «коробочки», два коротких клинка; на руке у «лавра» — кольцо — эмаль мелко почернела от падения — и на внутренней стороне — гравировка: «Д.Л.» — буквы выгорели не совсем, но их хватало. У «башни» на запястье — шнурок с узелком — такой же, как у Тесс — но на дорогой льняной нити. Уходящий «перо» оставил синюю карточку — на ней — ровной, безэмоциональной рукой: «Превышение полномочий. Комиссия Совета». Не записка. Угроза.
— «Голос»? — спросил де Винтер.
— На связи, — ответил «первый». — В зоне «дождя» — минус десять, как вы и сказали. За аркой — чисто.
— Потери? — коротко.
— Ноль. Ссадина у третьего. Порез у свидетеля.
— Принято, — кивнул он. И только затем позволил себе одну секунду гнева — тихую, внутреннюю. Я увидела, как у него белеет костяшка большого пальца — та самая, на которой всегда сидит «внимание».
Мы собрали всё молча, как люди, которые понимают, что война — это не звук. Ина записала — быстро, ровно — «вещи», «печати», «обстоятельства». Февер опечатал «чёрный», засунул в мешок «коробочки». Де Винтер оставил на камне под аркой крошечный помет — мелом — «стрела вниз» — знак для отдела: «здесь не трогать — чисто». «Аромат Вдохновения» в витрине мы сняли — не потому, что он «пахнет бедой», потому что он «сделал своё».
— Он ранен, — сказал де Винтер, когда «Тени» ушли на периметр. —
