шов, как портной — мушку на ткани, чтобы ввести нитку. «Тишина» чужая сунулась сюда, как палец, которому обещали, что «никто не заметит».
— Эмиль, — позвала я тихо, — план «Д». Без героизма.
— Есть, — так же тихо ответил он. Я слышала, как за прилавком откинулась дощечка — открывая узкий «карман» между доской и стеной; как лязгнуло сопло «дождя»; как шорохнул мешочек «пыли» в его кармане.
Снаружи, у витрины, колокольчик тихо дёрнулся — не звоном, движением воздуха. Я не услышала шагов — их не было. Был ровный, сухой шёпот, как у ножа по льду — «звук» скобления. «Звуковой ключ» на восковом пороге — опять. Наш узор Элары выдерживал такие «скрипки», но у чужих в руках появился инструмент, нацеленный на «живой» контур: тонкие иглы «минуса», которые сушили восковую защиту изнутри, как глина потрескивает в печи.
— Снять? — шепнул Эмиль.
— Не снимать, — ответила я. — Держать «тишину» на швах, «дождь» — на металл. Блик — держи.
Блик шевельнул чуточку светом в чаше — как ответ «слышу». Серебряный папоротник слегка засопел — как старый кот, который уселся на подоконнике, чтобы не дать отодвинуть штору.
Тогда они изменили ход.
Через форточку в оранжерею тихо, почти лениво, провалился маленький чёрный шарик — размером с орех. Он не ударился о камень — он «присосался» к воздухе и отпустил. Запахло не резиной и не серой — сладковато и странно — так пахнет жареная мята и подгоревший сахар. «Сонный дым» — подумала я и в ту же секунду поняла, что ошибаюсь: не «усыпляющий», «поглощающий». Он не вводил в сон — он грыз кислород. Следом через щель, будто сползая с нитки, провалился второй «орех» — тонкий, матовый. Это был не дым. Это был фосфор.
— Ложись! — крикнула я уже вслух, ломая правила «не шуметь» на моих же глазах.
Эмиль вывалился за прилавок в прилавочную, накрыв головы тряпицами, сдернул на себя толстую холстину, которую мы держим на случай пожара. Я выхватила пульверизатор «дождя» и почти не целясь, шарахнула «по швам»: по форточной раме, по железу на полке, по перилам стеллажа, по всякому металлу в зоне. «Ноль» сел — ровно. Фосфор вспыхнул всё равно — коротко, ярко — но не как задумывали те, кто бросил: вместо «хищного белого язычка» — хрипящий плевок, душный, едкий, но локальный.
— «Голос»? — успела я шепнуть в браслет.
— На связи, — отозвалась «Тень» у двери. — Витрина держит. Порог — скрипит.
В следующую секунду в прилавочной треснуло стекло — не рама — витрина — тонкая трещина, как жилка на листе. Из‑за арки внутрь посыпались искры — на пол — не на нас. «Они» не хотели разнести лавку — они хотели выкурить.
— Нить, — сказала я и дважды чиркнула ногтем по столешнице — наш «полутон».
Ответ пришёл не как «вижу» — как ветер, который однажды уже побывал в этом месте, запомнил и вернулся. Мне даже показалось, что в стекле на секунду отразилась не улица, не платан — его силуэт. И — откуда‑то сверху, не из угла, где сидят в засадах, а с каменной лестницы через дорогу, послышались быстрые, ровные шаги человека, который не подстраивается под чужой ритм — он его задаёт.
— «Комиссия по городским делам», — раздался перед дверью мужской голос — громко, для вида, — представьте документы на соблюдение правил хранения «ароматов» в ночное время. Откройте, иначе будем вынуждены…
В ту же секунду «снаружи» щёлкнуло — тихо, коротко — точно так же щёлкает нож, когда его выпускают из рукава. И голос захлебнулся — не кровью — воздухом. Я знала это щёлканье. Это был не нож, а сигнал: «Я здесь».
Дверь не выбили. Её открыли изнутри — моя рука с тряски от «минуса» сделала то, что не любит — повернула ключ. В проём вошёл Валерьян де Винтер.
Он был без плаща. Белая пуговица у горла расстёгнута, манжета на правом запястье отвернута до локтя — как у хирурга, который не успел надеть перчатки. В глазах — никакого «виталиста», никакой «эмоции». Он выглядел так, как должен выглядеть человек, который сейчас собрался перерезать сложный узел — не ниткой — жилой. За его плечом «Тени» ещё не успели встать в привычный «узор» — он пришёл раньше них, быстрее, чем протокол.
— Вы нарушаете… — начал один из стоявших под аркой. Он был в тёмном плаще, на его лацкане — та самая булавка в виде пера. Рука — в перчатке — неплотно сжатая — тень от него тянулась в витрину.
— Я нарушу всё, — сказал Валерьян спокойным, ровным голосом, — что станет между моей стеной и теми, кто в неё бьёт.
Он встал в проёме, как реальная «стена»: плечом к косяку, чуть повернув корпус, чтобы правой рукой — та, которой он режет, — было удобно. В этот момент было видно, откуда у него появилась репутация «ледяного» — никакого холодного блеска — просто отсутствие лишнего. Он не бросался. Он ждал. Это была самая страшная часть.
Первый выстрел пришёл, как и положено, не спереди, а сверху — короткий щелчок — арбалетный болт, тонкий, с чернеющим наконечником. Он шёл в мою сторону — направление — спина, линия — между плечом и шеей. Валерьян сделал ровно один шаг — на полступни — и поднял левую руку — не чтобы «поймать». Чтобы подставить манжету: под тканью на его предплечье блеснула тонкая пластина — артефакт — лёгкий звон, почти неслышный — болт рикошетом ушёл в стену, проскрёб по штукатурке и врезался в мандрагоров горшок. Та взвизгнула и тут же ругнулась:
— Чтоб вас… аккуратней же! Это моя голова!
— Извините, — сказал он ей не отвлекаясь от проёма. — Дальше — вы.
Он двигался не как силовики, которых учат брать «живьём». Он двигался так, как я видела движется вода, когда падает по ступеням — без лишних брызг, но с неизбежностью. Первый — тот, что с булавкой‑пером, — даже не успел понять, что произошло. Лезвие, спрятанное в рукаве, блеснуло дважды, коротко: по сухожилию под большим пальцем — руки, что держала «немую» иглу — и по связке у колена — низко, невинно. Человек осел, как мешок с мукой, и его пальцы раскрылись — «немая» игла выпала и покатилась в сторону, где тут же на неё опустился мой «дождь» — тихо,
