Читаем без скачивания Долгое падение - Ник Хорнби

— Я никогда не говорила, будто ухожу от тебя только потому, что ты не станешь рок-звездой, — сказала Лиззи после недолгой паузы. — Ты же и сам это знаешь.

Я отрицательно помотал головой. Я ведь не знал. Вы сами можете это подтвердить. На протяжении всего моего рассказа я ни разу — ни вольно, ни невольно — не упоминал ни про какие недопонимания. Я действительно считал, будто она бросила меня потому, что я неудачник.

— А что ты тогда сказала? Повтори еще раз. На этот раз я буду очень внимательно тебя слушать.

— Но это уже не будет ничего значить, поскольку все уже изменилось. Согласен?

— В общем и целом.

— Ладно. Я сказала, что не смогу быть с тобой, если ты бросишь музыку.

— Тогда тебе не было особого дела до музыки. Тебе она даже не очень-то нравилась.

— Ты не слушаешь меня, Джей-Джей. Ты музыкант. Это не просто описание того, чем ты занимался. Это то, что ты собой представляешь. И я не утверждаю, будто ты станешь известным музыкантом. Я даже не уверена, что ты хороший музыкант. Я понимала, что ты никому не будешь нужен, если прекратишь заниматься музыкой. Сам видишь, что произошло. Ты уходишь из группы, и через пять минут уже стоишь на крыше многоэтажки. Тебе никуда не деться от музыки. Без нее ты погибнешь. Уже чуть не погиб.

— Ну… Да. Дело действительно не в музыкальной несостоятельности.

— Господи, ну за кого ты меня принимаешь?

Но я не ей это сказал, а самому себе. Мне никогда не случалось думать о себе в таком ключе. Мне казалось, что все дело в моих неудачах, но я ошибался. Тогда мне захотелось разрыдаться, честно. Я был готов расплакаться от осознания ее правоты. Я готов был расплакаться от осознания того, что я опять займусь музыкой, а мне так ее не хватало. Я хотел разрыдаться от осознания того, что я никогда не стану известным музыкантом, и Лиззи только что обрекла меня на тридцать пять лет бедности, неприкаянности и отчаяния, которые я проведу без медицинской страховки, останавливаясь в мотелях без горячей воды и перебиваясь паршивыми гамбургерами. Просто я буду их есть, а не готовить.

Мартин

Я пришел домой, отключил телефон, задернул шторы и последующие сорок восемь часов пил, спал и смотрел все передачи об антиквариате, которые только шли по телевизору. В течение этих сорока восьми часов я находился в серьезной опасности, у меня были все шансы пойти по стопам Марии Прево — голливудской актрисы, чье тело обнаружили вскоре после смерти, но в ужасном состоянии, местами обглоданное жившей у актрисы таксой. Отсутствие таксы, равно как и любых других домашних животных, служило мне единственным утешением в те дни. Я умер бы в одиночестве, и к тому времени, как мой труп обнаружат, он уже успеет частично разложиться, но все равно будет в целости, если не считать того, что отпадет по законам природы. Так что все было нормально.

Видите ли, какая штука. Причина моих проблем находится у меня в голове, если, конечно, сущность моей личности находится у меня в голове. (Синди и некоторые другие люди станут утверждать, что и причина моих проблем, и сущность всей моей личности находятся скорее ниже живота, но все же выслушайте меня.) У меня было множество возможностей все изменить, но я все время отказывался от них, принимая чудовищно неправильные решения, хотя, когда их принимал, мне (и моей голове) они и казались правильными. И получается, если я хотел хотя бы что-то изменить в своей жизни, которая катилась черт знает куда, то начинать нужно было именно стой самой головы, которая и стала главной причиной того, что я оказался в заднице. И какие у меня были шансы?

Спустя пару недель после устроенного Джесс представления в духе Джерри Спрингера, я перечитал записи, которые сделал в те два дня. Я был не настолько пьян, чтобы забыть о том, что делал эти записи, и к тому же они валялись по всей квартире на самом виду. Но мне потребовалось две недели, чтобы набраться смелости их прочесть, а когда прочитал, то мне ничего не оставалось делать, кроме как задвинуть шторы и опять достать виски.

Суть упражнения заключалась в следующем: я должен был проанализировать, пользуясь лишь своей головой, почему так по-дурацки вел себя в тот вечер, и перечислить все возможные дальнейшие действия. Моей голове нужно отдать должное — она хотя бы оказалась в состоянии понять, что мое поведение было дурацким. Просто она не знала, что с этим делать. Это все головы так устроены или только моя?

В общем, оборотные стороны невскрытых конвертов — по большей части со счетами — содержали в себе неопровержимые, как ни печально, свидетельства того, что люди не учатся на своих ошибках. «Почему так отвратительно обошелся с медбратом?» — написал я. Под вопросом был список:

1. Засранец (я? он?)?

2. Заигрывал с Пенни?

3. Симпатичный и молодой — тем и разозлил?

4. Люди достали.

Последнее объяснение, которое, вполне возможно казалось удивительно точным, когда я это писал, теперь выглядело удивительно искренне, но все же слишком неопределенно.

На другом конверте я нацарапал: «Возможные меры» (и, кстати, заметьте: это уже был буквенный список — надо полагать, это должно было подчеркнуть научный характер работы).

а) Убить себя?

б) Попросить Морин больше не прибегать к услугам этого медбрата?

в) Не надо?

На пункте «в» я остановился. Либо впал в ступор, либо посчитал, что «не надо» — это краткое описание решения всех моих проблем. Только представьте себе: как все было бы хорошо, если бы я ничего никогда и даже тогда «не».

Ни один из этих конвертов не уверил меня в величии моих умственных способностей. Я понимал, что записи сделаны человеком, который очень хотел поделиться одним секретом с группой людей, в которую входили и его маленькие дочери. Он хотел рассказать, что все медбратья — женоподобные лицемеры (судебному психологу будет достаточно слова «засранец» в качестве доказательства). А человек, проведший часть новогодней ночи в размышлениях, прыгать ему с крыши или нет, вполне мог добавить пункт «Убить себя?» в список ближайших дел. Если бы подобные размышления входили в программу олимпийских игр, я бы выиграл больше золотых медалей, чем Карл Льюис.

Очевидно, мне нужна была вторая голова. Одна голова — хорошо, а две — лучше, и все такое. Одной из них должна была остаться моя голова — хотя бы потому, что она знает имена и телефоны, а еще какие хлопья я люблю есть на завтрак. Вторая должна была уметь наблюдать и объяснять поведение первой — в манере дикторов из передач про диких животных. Просить уже имеющуюся голову объяснить ее же мысли столь же бессмысленно, как и звонить по телефону самому себе, — в обоих случаях единственным ответом будут короткие гудки. В лучшем случае можно оставить сообщение самому себе на автоответчик, если, конечно, он у вас умеет записывать сообщения, пока вы заняты другим. Мне потребовалось пугающе много времени, чтобы понять: у других людей тоже есть головы, и какая-нибудь сможет мне объяснить смысл всего произошедшего. Наверное, поэтому, подумалось мне, люди до сих пор заводят друзей. Я, казалось, всех своих друзей растерял, оказавшись в тюрьме, но зато я знал множество людей, которые с готовностью сказали бы все, что обо мне думают. На самом деле моя способность обижать людей и отстраняться от них могла сослужить мне здесь хорошую службу. Друзья и возлюбленные могли бы представить все случившееся в хорошем свете, но, к счастью, у меня были только бывшие друзья и бывшие возлюбленные. Все люди, которых я знал, готовы были всыпать мне по полной программе.

Я знал, с кого начать. Первый же телефонный звонок был настолько плодотворным, что мне даже не было необходимости разговаривать с кем-то еще. Моя бывшая жена была великолепна — изложила все четко и ясно, — я в итоге пожалел людей, которые живут с теми, кто их любит, хотя можно не жить с теми, кто вас презирает. Если в вашей жизни есть Синди, то в ней уже нет места приятным моментам, которые нужно как-то пережить, — только неприятные, что является важной частью образовательного процесса.

— Где ты был?

— Дома. Пил.

— Ты слушал сообщения на автоответчике?

— Нет. А что?

— Я просто тебе оставила там пару мыслей насчет того вечера.

— Слушай, я ведь именно затем и звоню. Что скажешь?

— Ну, ты неуравновешенный тип. Неуравновешенный и опасный. Неуравновешенное опасное ничтожество.

Начало неплохое, но все же слишком общо.

— Знаешь, я очень ценю, что ты мне все это говоришь, и не хотел бы показаться невежливым, но все же про неуравновешенное ничтожество мне не очень интересно. Ты не могла бы развить тему про опасность?

— Может, тебе обратиться с такой просьбой к специалистам, — предложила Синди.

— В смысле, к психиатру?

Она фыркнула: