Читаем без скачивания Заполье. Книга вторая - Петр Краснов

Конец один — подходы к нему разные, пути, в этом-то и весь выбор, большего не дано. И можно счесть, пожалуй, что у верующих здравого смысла куда побольше будет, подстелили соломки, обнадежились, кто как может, кто во что горазд. А не горазд если, то и винить некого. Кто знает, со временем, может, и сам бы успел до чего-то такого дойти — если б не ночь та в вагоне…

Но чей он был, голос, не твоей же интуиции, которой, кстати, никогда ты особо не отличался, то и дело впросак попадая и с людьми, и в ситуациях значимых, не говоря о простых, бытовых? Скорей уж мнительность болезненная сказалась, слово сказала то, запаниковала…

Нет, это никак не свой, не внутренний голос был — он разбудил, неким сторонним будучи, чтобы показать — «Смотри!..» — то, что сам он, человек, увидеть так отчетливо все и, главное, связать увиденное воедино не смог бы никак, инстинкт жизни не позволил бы, сторож, на предельную опасность глаза подчас закрывающий, чтобы не смяло психику, не разоружило… Но — зачем показано было и кем, поверх и мимо инстинкта, не щадя и не спросясь, а значит, насильно, считай, навязать желая?..

Насильно? А что тогда ты от Колечицкого добиться хотел, едва ль не требовал?..

И не привыкать в ловушки собственного неразумия попадать, в тупики, когда б попятиться можно было, как раньше, переиначить, уразумев и покаявшись перед собой в промашке, дело или жизнь самою переменить. Но и каяться запоздало, да и бесполезно — в чем и перед кем? Перед тем, что само вело тебя, нередко даже и против воли твоей, желания самим собою быть, а не в ролях навязанных или от необходимости крайней на себя принятых? Все поздно, одна пустота внутри — то сосущая томительно, не отпускающая, разве что в суете какой забудешься ненадолго, а то взбухающая до горла, холодными до озноба пальцами горло пробующая.

Перед очередным отдыхом от процедур, в середине января уже, пригласил его к себе Иосиф Натанович, заботливо оглядел, то взнимая, то прихмуривая кустистые брови, сказал:

— Что ж, мы имеем быть некоторым образом удовлетворенными процессом, регрессия идет, можно констатировать. И как себя, сказать проще, чувствуете, есть особые какие-то к организму претензии?

— Ну, одышка, слабость. И голос, сами слышите. Устал…

— Охриплость? Да-да, бывает, и вам надо хорошенько отдохнуть, несколько на подольше отпустим. Но покой дома, полный, и без простуд, пожалуйста, инфлюэнций и прочих штук, не хватало нам еще осложнений. Боли есть?

— В плечах, в груди сильно достает иногда…

— Да? Бывает, ничего. Парамонов пропишет вам, Иван Георгиевич, некоторые препараты — хорошие, скажу я вам, препараты, и вы уж не манкируйте, принимайте. А как вы безработный — пока, надеюсь, — то, чтобы не шляться вам по аптекам за свои деньги, мы изыщем их выдать вам здесь.

— Спасибо, Иосиф Натанович, очень ценю ваше…

— Ну какой тут может быть разговор?! Для нашего бойца всегда найдем, социализм еще долго отвоевывать…

Лиза на время, как и в прошлые перерывы, переселилась к нему, за обыкновение это стало у них, чем-то вроде семейного. Хлопотала, старалась, успевая по дому и на работе, и временно все как-то устраивалось. Перезванивались с Черных, заскакивал иногда Алексей, но долго-то не задерживался: довольно тяжелой выдалась зимовка скота, всегда-то хлопотная, а уже и посевная подготовки требовала, денег, удобрений при посеве по минимуму хотя бы, выпахана землица, поистощилась, а цену на них посреднички, бандиты рынка, взвинтят весной до потолка и выше…

Немного отошедши, на третий день оделся потеплее, поехал в центр: Сечовик обещался быть по делам сегодня у писателей, и почему бы не повидаться, не сидеть же одному в «скворечнике». Но первым делом на почту зашел, отправил перевод очередной на Ларису Александровну Сюткину, паспорт она сменила сразу после развода. Еще два раза звонил, пытался говорить с ней — чтобы убедиться, что «ребро кривое»?

Михаил Никифорович о чем-то спорил с Новобрановым, и довольно горячо, на что тот оправдывался, видно, отбивался с добродушной ухмылкой:

— Только с левой по печени не надо, не бейте, а то в аут уйду…

И как-то враз посерьезнели, с ним здороваясь, Игорь подольше внимательный взгляд задержал, ладонь его в руке своей крепкой тоже, сказал:

— Рады видеть! Ну как, подлечились малость, надеюсь? Давненько же не были…

— Да так… лечат еще. Зашел вот узнать ваши новости. Как с альманахом-то?

— И мы вот о нем же… Зар-резали альманах. Я уже и у замгубернатора был, Потехина… ну, у Хомяка: нет средств, говорит. Аж разжалобил меня: и бюджетники-то какой месяц без зарплаты сидят, и старики ветераны без пенсий да в жилье ветхом, в углах затхлых коммунальных, с сортиром во дворе, и детишки в детсадах да больницах, на детишек особенно упирал, чуть сам не прослезился… Миску подставить бы, думаю, драгоценные же слезы… представить же невозможно, сколько они народу стоят! А тем более подсчитать, поскольку счета все эти хрен где найдешь… — Новобранов передохнул, веселыми от безнадеги глазами обвел соратников. — Речь с ним о четырех, ну трех номерах в год шла, за счет бюджета, и чтоб соучредителями они были… Обрыбился я, как у нас кажуть. Но в управлении я так-таки выбил сборник, застолбил в одной программе, денежку дадут.

— А я и говорю ему: не сборником обычным, а именно альманахом выпустить надо, пусть один пока, первый номер, но будет! — взгорячился опять было Сечовик, уже на поддержку надеясь. — Какой вот Иваном Егорычем составлен. Застолбить, как вы говорите.

— Почему бы и нет? — согласился с ним Иван, удобнее в кресле старом пересел, ноги ноющие, усталые вытянул. — Резон будет продолжения выпуска просить, попозже. Объема-то хватает?

— Да хватает, двадцать листов авторских выбил… — как-то неуверенно проговорил Новобранов, переносицу в раздумье почесал. — А что Хомяк скажет? К нему потом на сраной козе не подъедешь, ни с чем… А на мне ж организация.

— Ну а сейчас на какой отъехал?.. — Язвительности Михаилу Никифоровичу было, как всегда, не занимать, лицо его уже всеми морщинами усмешливыми играло; и отчего-то вспомнил: — С полгодика бы назад вам обратиться к нам, мы б устроили с альманахом. Иван бы Егорыч с Мизгирем перетер это дело, а тот Хомяку этакий приказ в виде просьбы общественности… Да-да, видели, как тот под ручку упыря нашего поддерживал, лебезил…

— Надо ж, опять он!.. — как и в прошлый раз, изумился Игорь: никак, видно, не был настроен всерьез воспринимать однокашничка бывшего, память о сопливом детстве-отрочестве преодолеть. — Ну ладно, адвокатскую контору держит, шоблу мошенников от юриспруденции, ну в банке там, в концерне делами заворачивает… ну и что?! Да таких нынче марвихеров — пруд пруди, много ума не надо, одну лишь изворотливость с подлостью пополам, с алчностью. Ну повсплыло всякое дерьмо со дна, с низа психофизиологии этого самого хомо сапиенс, взмутилось, разъело, как кислота, растлило все и вся… С чего вы ему такое значение-то накручиваете?

Пришлось рассказать и о «заговоре муссонов», и о том, как притоптали расследование по Воротынцеву, газетку прихлопнув заодно; помянул и связи Мизгиря, как местные, с Неяскиным тем же втайне, так и столичные, подмосковное совещанье яковлевское, известное от Новобранова же… что, мало этого? Не исключено, что «смотрящий» он здесь от мафиозного их центра — или один из таковых…

Молчали, надо было переварить услышанное. Особенно на Сечовика подействовало: обозлился, скулы повылезли, гневными глазами шарил по стенам, будто выхода отсюда искал, — и на нем, Иване, остановил наконец:

— А что ж вы сразу-то не сказали — мне?!

— А смысл? Доказательства — где? Расстраивать не хотел…

Не меньше озадачен был и Новобранов, встал, заходил от окна единственного к двери и назад, руки в карманы брюк засунув, морща высокий, четкой лепки лоб:

— Вот оно, значит, как?.. Не думал, что и здесь, в глубинке у нас, много преуспели, не думал… Да, связываться начинает кое-что теперь, выстраиваться, с года девяностого уж точно. А странностей тут всяких хватало — если их, конечно, за странности считать, единой их цели не видеть…

— И какой же такой, по-вашему?

— Да хотя бы слом и партийного, и госаппарата на местах, Михаил Никифорыч. Не новость, понятно, видели же, но… Думал, блефует Крошка Цахес, то и дело мы его ловили на этом когда-то, только что не били, немощный же — а зря, иной раз думаешь. Так говорите — мафиозный? Не-ет, мафия — это просто забавы жестокие детские, уголовщина… А тут в действии гениальное политическое изобретенье ума человеческого, и никак не меньше по своей управленческой эффективности, чем, скажем, средства информации массовой той же, самые даже современные. Организационное оружие — так это сегодня называют, на вид простое вроде, но на деле-то изощреннейшее. Отслеживаю где могу, материалы давно собираю и все удивляюсь, насколько отлаженные и пластичные эти структуры у них.