Иногда мы останавливались, отдыхали, затем шли дальше по крутым, высотой каждая с добрый фут, ступеням; так мы поднялись по вертикальной, башнеобразной скале; но нам оставалось еще проделать путь вверх по каменной петле. Мы последовали за Оросом; признаюсь, я был рад, что лестница проходит внутри петли, ибо чувствовал, как она содрогается под могучим напором ветра.
Наконец впереди блеснул свет; через двадцать ступеней мы оказались на площадке. Орос и еще один жрец подхватили под руки Лео, шедшего первым; на мой вопрос, зачем они это делают, Лео прокричал:
— Здесь может закружиться голова, и они боятся, чтобы я не упал. Будь осторожен и ты, Хорейс. — И он протянул мне руку.
Я уже вышел из тоннеля, и, должен признаться, если бы не его своевременная помощь, я бы рухнул на каменный пол — так я был ошеломлен открывшимся передо мной видом. И тут нет ничего удивительного, вряд ли в этом мире можно увидеть что-нибудь подобное.
Мы стояли на самом верху петли, на плоской площадке длиной в восемьдесят ярдов и в тридцать шириной, под густо унизанным звездами небом. С южной стороны, более чем в двадцати тысячах футов, внизу смутно виднелась равнина Калуна, а с восточной и западной сторон — могучие, облаченные в снег плечи горной вершины и бурые склоны под ними. На севере открывалась иная картина, еще более ужасная. Прямо под нами — так, по крайней мере, казалось, ибо башнеобразная скала слегка изгибалась внутрь — лежал обширный кратер с огненным озером в самой его середине; это озеро пузырилось, бурлило, клокотало, взметая ввысь огненные цветы, наподобие бушующего моря.
Над озером поднимались дым и газы, на лету вспыхивавшие; сливаясь все вместе, они образовали гигантскую огненную завесу, прямо перед нашими глазами. Пройдя через каменную петлю, сноп исходящего от нее света мчался вдаль над равниной Калуна и над вершинами гор по ту ее сторону, исчезая где-то за окоемом.
Ветер дул с юга на север, его словно притягивало жаркое жерло вулкана; он яростно свистел в каменной петле, ударяясь о ее шероховатую поверхность; он сгибал верхний край завесы, как налетевший шквал закручивает гребень гигантской волны, и уносил с собой большие сгустки огня, которые плыли, как объятые пожаром парусники.
Если бы не этот неизменный сильный ветер, любое живое существо, что появилось бы на площадке, вероятно, задохнулось бы от миазмов, но его постоянный напор отгонял все миазмы к северу. Благодаря той же самой причине жар в этом холодном месте был не так силен, как можно было бы ожидать.
Глядя на это жуткое зрелище, более подходящее для Ада, чем для нашей земли, и опасаясь, как бы ветер не швырнул меня, словно палый лист, в огненное озеро, я опустился на здоровую руку и колени и, крикнув Лео, чтобы он последовал моему примеру, стал оглядываться. Я увидел на площадке ряды молящихся коленопреклоненных жрецов в широких, напоминающих рясы одеяниях, но я не увидел ни Хес, ни Атене, ни тела мертвого Хана.
Пока я раздумывал, где они могут быть, к нам подошли несколько жрецов во главе с Оросом, который сохранял полнейшее хладнокровие среди всего этого ужаса, они окружили нас и повели по дорожке, в опасной близости от закругленного края скалы. Несколько ведущих вниз ступеней — и мы в укрытии, ибо ветер ревел теперь у нас над головой. Еще двадцать шагов — и мы в некоем подобии алькова, высеченного, вероятно, человеческими руками в боковой поверхности скалы и наполовину укрытого базальтовой крышей.
В этом достаточно большом алькове — или пещере — было уже много людей. На каменном троне восседала Хесеа в расшитой пурпурной мантии поверх полупрозрачных пелен, которые окутывали ее с ног до головы. Тут же стояли Хания Атене, старый Шаман, явно чем-то обеспокоенный, и в багровых отблесках огня покоилось обнаженное тело Хана Рассена.
Мы подошли к трону и поклонились. Хесеа сидела с опущенной на грудь головой, то ли в печали, то ли в задумчивости; в ответ на наше приветствие она подняла голову и заговорила с жрецом Оросом. Здесь, под прикрытием массивных стен, было сравнительно тихо и можно было даже разговаривать друг с другом.
— Ты благополучно привел их сюда, мой слуга, — сказала Хесеа. — Благодарю тебя. Для людей непривычных эта дорога трудна и опасна. Мои гости, что скажете вы об этой бездне, где хоронят детей Хес?
— О госпожа, наша религия говорит, что существует место, именуемое Адом, — ответил Лео. — Этот кипящий котел внизу очень походит на его раскрытый зев.
— Если и существует Ад, — ответила она, — то только тот, который мы познаем, переходя из одного существования в другое, на этой маленькой звезде, что называется Землей. Лео Винси, я говорю тебе: истинный ад — здесь! — Она коснулась рукой груди, и ее голова вновь поникла под бременем тайного отчаяния.
Немного погодя она подняла голову и заговорила:
— Уже за полночь, нам предстоит еще до наступления зари свершить все скорбные обряды. Тьма должна быть обращена в свет, а свет может быть преображен в вечную тьму.
— О владычица! — обратилась она к Атене. — Твой господин будет погребен в этом святом месте: это его наследственное право; его останки, как и останки всех его предшественников, станут пищей для священного огня. Орос, мой служитель, призови Обвинителя и Защитника, вели им открыть свои книги, дабы я могла свершить суд, даровать его душе новую жизнь или осудить ее на вечную смерть.
О Жрец! Судилище начинается!
Глава XV. Второе испытание
Орос поклонился и ушел. Хесеа знаком велела, чтобы мы встали по правую от нее руку, а Атене — по левую. С обеих сторон тихо подходили все новые и новые жрецы и жрицы в капюшонах и выстраивались вдоль стен; их собралось уже около пятидесяти. Затем появились две фигуры в черных одеждах и масках, с пергаментными книгами в руках; они встали по обе стороны от покойника, тогда как возвратившийся Орос стоял у него в ногах — лицом к Хесеа.
Она подняла систр, и, повинуясь ее велению, Орос сказал:
— Откройте книги.
— Обвинитель — он стоял справа, — сломав печать, приступил к чтению. Последовало перечисление грехов покойника, такое полное, как будто за ним неусыпно наблюдала его собственная совесть. Бесстрастно, во всех ужасающих подробностях рассказывалось о дурных поступках и злодеяниях, совершенных Ханом в детстве, юности и в зрелые годы; их описание производило поистине удручающее впечатление.
Я слушал в изумлении: какой тайный соглядатай мог с такой дотошностью проследить всю его жизнь; и еще я с содроганием думал, какие тяжкие обвинения могут быть выдвинуты против любого из нас, если бы мы были под таким надзором с колыбели до самой могилы; тут я вспомнил, что грехи запечатлевают писцы еще более бдительные, чем служители Хес.
