Комната Ореста. Стены в голой штукатурке. Икона. Простая железная кровать, очень низкая, с двумя простынями, без одеяла. Стул. Массивный шкаф, изобильно украшенный в духе греческого народного искусства.
Комната Лауры и Пьеретты. Такие же оштукатуренные стены. Пришпиленная кнопкой фотография Марлона Брандо. Две железные кровати, накрытые простынями. Стул. Светлый деревянный комод, на нем — зеркало с потеками; на комоде косметика; на металлической штанге — беспорядочно развешенная одежда.
ВРЕМЯ ДЕЙСТВИЯ
26, 27 и 28 мая 1958 года
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА в порядке появления на сцене
Патрокл, 30 лет, погонщик мулов.
Жак, 16 лет, грум.
Ален, 45 лет, коридорный.
Пьеретта, 19 лет, горничная.
Лаура, 24 года, горничная.
Мадемуазель Лоспиталье, 29 лет.
Мадам Лоспиталье, 54 года.
Эрик, 45 лет, метрдотель.
Мадам Симона Сорбе, 35 лет.
Месье Луи Сорбе, 35 лет.
Профессор Бэбкок, 70 лет.
Миссис Бэбкок, 65 лет.
Орест, 60 лет, портье и швейцар.
Эмилия, 58 лет, старшая горничная.
Месье Велюз, 40 лет.
Афродита, 20 лет, официантка.
Теодора, 20 лет, официантка.
Кристоф Лабурер, 28 лет.
Джуди, 18 лет.
Иветта, 18 лет.
Лилиана Моро, 25 лет.
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
Картина первая Контора
Патрокл сидит в углу на полу и чинит упряжь. Ален и Жак стоя чистят столовое серебро.
ЖАК. Пьеретта.
АЛЕН. Нет, шаги мамзель Эмилии.
ЖАК. Да я не про то. Я хотел сказать, что Пьеретта сама слыхала.
АЛЕН. Кто? А…
ЖАК. Вот-вот.
АЛЕН. И что?
ЖАК. Вроде он что-то прохрипел, не то Мими, не то Нини, не то Лили.
АЛЕН. Имена красоток, с которыми трахался в давно прошедшие времена.
ЖАК. Думаете, он был ходок?
АЛЕН. Для греков это естественно, все равно что справить малую нужду. Притом с малых лет.
ЖАК. А ему сколько?
АЛЕН. Постой-ка! Говоришь, он прохрипел не то Ми-ми, не то Лили? Может, звал старушку Эмилию? (Бьет себя по бедрам и громко хохочет.)
ЖАК(в испуге). Не так громко, мсье Ален, еще услышит кто.
АЛЕН. Ты прав, мертвых надо уважать!
ЖАК. Он еще не умер.
АЛЕН. Нет. Но только что я наклонился у его постели, потянул носом и, хочешь верь, хочешь нет, как чихну!.. Потому что пахнет. У меня на родине человек сначала умирает, потом начинает пахнуть, а здесь, видать, наоборот. Впрочем, как и все остальное. При такой-то жаре! И насчет этого дела. Я что говорю-то, они рано начинают. Ты сам разуй глаза, так сразу заметишь, у них сопливые девчонки — все как одна шлюшки. Рождаются, трахаются и умирают. Как животные, вернее сказать, как некоторые животные. Потому что и среди животных попадаются такие, у которых есть общество, они умеют строить. Эй, ну-ка, повернись ко мне рожей. Бог ты мой, да ты, того и гляди, копыта откинешь!
Пауза.
Что, никогда не видел, как умирают?
Пауза.
Небось, и с женщинами дела еще не имел?
Пауза.
Я так и думал. Здрасьте, приехали! Навязали же олуха на мою шею. Да еще в самый разгар сезона. Даже серебро толком почистить не умеет. Смотри, как надо, учись у старших. Когда мне было столько лет, сколько тебе, как я, по-твоему, осваивал профессию? Да, глядя на старших. Смотри, Ален сейчас преподаст тебе урок. (С подносом в руках демонстрирует секреты мастерства, в то время как Жак из последних сил пытается не упасть в обморок.) Сильно тереть не надо. И в разных направлениях не надо. Легко. Равномерно. Тут нужна сноровка. (Входит Лаура и наблюдает за ним.) Кажется, что и усилий никаких не требуется. Но, хочешь верь, хочешь нет, некоторым за всю жизнь так и не удается…
ЛАУРА. Дождаться своего суженого. (Ее глаза смеются.) Нужно иметь терпение. Эй, Жак, тебе нездоровится? (Вертится, отпускает легкий шлепок Алену, который отвечает страдальческой гримасой.) Ален, малыш, в холле вас ищет клиентка. Решила уехать раньше, из-за событий.
АЛЕН. Один поцелуй, моя красавица!
Лаура уворачивается; Ален щиплет ее за зад и выходит с выражением беспокойства и удовлетворения одновременно; Лаура поворачивается к Жаку.
ЛАУРА. Поцелуй ему. Как же, жди!.. Вот тебя я поцелую. (Обеими руками берет голову Жака и целует его в губы: Жак никак не реагирует.) Ты выглядишь совершенно разбитым. Может, у тебя опять колики? Надеюсь, это не приведет к хроническому поносу, как у твоего хозяина? Это не так страшно, не огорчайся. Я первые два месяца вообще ничего переварить не могла. Дело привычки, сам увидишь. Ален-то хроник, а у тебя пройдет.
ЖАК. А вы здесь давно, Лаура?
ЛАУРА. По сравнению с тобой давно. Но если сравнить с мамзель Эмилией, к примеру, то недавно.
ЖАК. Сколько?
ЛАУРА. Ты про нее?
ЖАК. Нет, про вас.
ЛАУРА. Два года.
ЖАК. Значит, вы хорошо знали мсье Ореста?
ЛАУРА. Когда ты появился, он уже был болен.
ЖАК. Нет, заболел две недели спустя.
ЛАУРА. Так-то оно так, но он был уже не тот.
ЖАК. А каким он был раньше?
ЛАУРА. Я пришла, когда он был здесь хозяином. Все ему принадлежало.
ЖАК. И как здесь было?
ЛАУРА. Во всяком случае, не так, как сейчас.
ЖАК. Могу себе представить.
Мимо проходит Пьеретта и останавливается. В левой руке у нее пятилитровый глиняный кувшин.
ЛАУРА. Он продал дело, чтобы оставить детям капитал. Помню, он говорил: наличные деньги можно тратить на что хочешь… Но торговое предприятие, недвижимость… Пьеретта, тебе что?
ПЬЕРЕТТА. Тссс! (Прикладывает палец к губам и улыбается.)
ЖАК. И сколько же у него детей?
ЛАУРА. Не знаю.
ЖАК. А где они?
ЛАУРА. Не знаю.
ЖАК. Разве не следовало бы их вызвать?
ЛАУРА. Наверное, пытались. Здесь детей много, только вся молодежь уезжает в Америку. Ну, Пьеретта, что там слышно?
ПЬЕРЕТТА. Только и твердит свое мими да нини. А эта дура Эмилия старается плакать бесшумно, но начинает давиться, а от этого шуму только больше… Ну, побегу, мои дорогие, мне надо быть под рукой. (Уходит.)
ЛАУРА. Торговое предприятие, недвижимость, земля — все это зло, это вызывает раздоры между детьми, — вот что он говорил на чистом французском языке, который выучил, когда служил коммивояжером и продавал коринфский виноград во Франции, Германии, да и по всей Европе. Ему тогда было двадцать лет.
Картина вторая Холл
Ален сидит у стойки регистрации, перед ним — Мадам и Мадемуазель Лоспиталье в дорожных костюмах.
МАДЕМУАЗЕЛЬ ЛОСПИТАЛЬЕ. Отличная погода.
МАДАМ ЛОСПИТАЛЬЕ. Отличная погода.
АЛЕН. Немного облачно, к несчастью, но хорошо. Лучше всего эти камни смотрятся на фоне голубого неба.
МАДАМ ЛОСПИТАЛЬЕ. Должно быть, действительно хорошо смотрятся.
АЛЕН. Да, мадам, отлично смотрятся. Под светом камни как будто оживают. В каком номере вы живете?
МАДАМ ЛОСПИТАЛЬЕ. В пятьдесят первом.
АЛЕН. Я прикажу спустить ваш багаж.
МАДЕМУАЗЕЛЬ ЛОСПИТАЛЬЕ. А завтра какая будет погода?
АЛЕН. День обещает быть превосходным, мадемуазель.
МАДЕМУАЗЕЛЬ ЛОСПИТАЛЬЕ. Мама, ты слышишь?
МАДАМ ЛОСПИТАЛЬЕ. Да, очень жаль. Будем надеяться, что еще вернемся сюда. Держите.
АЛЕН. Благодарю, мадам.
МАДАМ ЛОСПИТАЛЬЕ. Это вам и девочкам с этажа. Я их не увидела, когда спускалась. Половину возьмите себе, а остальное разделите между ними, хорошо? Ой, совсем забыла! Моя шляпа…
АЛЕН. Видимо, оставили наверху. Пойду посмотрю. Простите…
Проходит Эрик с подносом и стаканами.
