Вечность представляется мне легчайшим эфиром, заполняющим собою все, что лежит по ту сторону горизонта — эфиром бездвижным и, следовательно, лишенным отсветов, всего этого вульгарного сияния. Светящийся эфир я счел бы без толку вертящимся по кругу. И вслед за Аристотелем („О небе“) я полагаю, что вечность следует теперь именовать ЭФИРНОСТЬЮ.
С первого взгляда светящийся эфир, как и мельчайшие частицы материи — а уж ее-то я теперь сумею отличить, мое астральное тело снабжено отменными патафизическими глазами, — может показаться конструкцией из негнущихся реек на шарнирах и маховиков, приводимых в движение ускоренной ротацией и на одной из этих реек закрепленных. Таким образом, вся эта система в точности соответствует идеальным математическим условиям, сформулированным Навье, Пуассоном и Коши. Более того, она представляет собой упругое твердое тело, способное определять магнитное вращение плоскости поляризации света, открытое Фарадеем. Свободное время, образовавшееся у меня после смерти, я намерен посвятить тому, чтобы помешать всей этой конструкции вращаться, а впоследствии и вовсе низвести ее до состояния банальных пружинных весов.
Кстати, мне думается, что строение этих пружинных весов — или даже самого светящегося эфира — можно было бы значительно упростить, заменив эти шарнирные гиростаты системой циркуляции бесконечно великих жидкостей через отверстия в бесконечно малых твердых телах.
Эти модификации не повредят ни одному из его свойств. На ощупь эфир показался мне упругим, как желе, и податливым, будто шотландский сапожный вар».
XXXVIII
О солнце, холодном твердом теле
Второе письмо лорду Кельвину«Солнце представляет собою шар — ледяной, жесткий и однородный. Его поверхность разделена на квадраты со стороной в один метр, служащие основанием для перевернутых продолговатых пирамид с винтовой нарезкой, вытянувшихся на 696 999 километров — так, что кончик оказывается ровно в километре от центра Земли. Каждая такая пирамида крепится гайкой, и ее устремление к центру, будь у меня время, повлекло бы за собой вращение лопасти, установленной на ее верхней части и погруженной на несколько метров в вязкую жидкость, которой покрыта вся поверхность звезды…
По-прежнему не в силах отыскать секунду среднего солнечного времени и тяготясь потерей камертона, я почти не обращал внимания на этот механический аттракцион.
Однако я взял кусок латунной проволоки и соорудил из него колесо, на котором вырезал две тысячи зубцов, подражая тому, чего удалось достичь в подобных же условиях месье Физо, лорду Рэлею и миссис Сиджвик.
Однако стоило мне обрести мою секунду — посредством деления 9413 километров на единицу электрической проводимости Сименс в ее абсолютном значении, — как пирамиды, также оказавшись в фазе прилива энергии, вдруг начали выскальзывать из своих нарезных пазов и, чтобы удержаться, были вынуждены прибегнуть к движению отталкивания а-ля сэр Хэмфри Дэви, тогда как вся недвижимая материя, деревья на винтах, а также сами эти болты и вовсе исчезли. Сделавшись вязким, солнце принялось крутиться вокруг своей оси, полный оборот делая за двадцать пять дней; пройдет несколько лет, и вы увидите, как на нем появятся пятна, а несколько веков спустя вычислите период их появления. Более того, вскоре пойдет на убыль и огромный возраст солнца, а само оно сморщится, усохнув на три четверти.
Ваш покорный слуга приобщается тем временем к науке всех вещей (ждите, я послал вам три новых фрагмента из моих будущих книг), полностью обретя способность к восприятию, то бишь представление о длительности и величине. Мне доподлинно известно, что вес латунного колеса — его я поместил в оцепенение абстрактных пальцев моего астрального тела — есть четвертая движущая сила восьми километров в час; надеюсь, потеряв остатки чувств, я смогу различить цвет, температуру, запах и иные качества, не входящие в число заветных шести, и руководствуясь при этом единственно количеством солнечных излучений в секунду…
Прощайте: предвижу, скоро в солнце перпендикулярно упрется распятие — с синим перекрестьем, к надиру и зениту устремлены рубиновые хохолки, а поперек тянется золото лисьих хвостов».
XXXIX
Как учил Ибикрат-геометр
(Краткие наброски Патафизики согласно учению Ибикрата-геометра и его божественного наставника Софротата Армянского, в переводе и с пояснениями доктора Фаустралля)I. — Фрагмент диалога об Эросе
Матетес: Скажи мне, о Ибикрат — ты, кого зовем мы Геометром, ибо ты познал все сущее посредством линий, прочерченных в разные стороны, и открыл нам истинный облик трех ипостасей Бога при помощи трех монет, являющихся четвертой сущностью символов Таро, из которых второй носит клеймо внебрачного рождения, а тот, что после третьего, провинился тем, что открыл различие между добром и злом, высеченное в плоти древа познания — так вот, о Ибикрат, коли будет тебе угодно меня просветить, я жажду знать, что думаешь ты о любви (ты, сумевший расшифровать бессмертные, ибо никем не найденные, фрагменты учения о Патафизике Софротата Армянского, записанные пурпуром на серо-желтом папирусе). Отвечай, прошу тебя, ибо я намерен задать тебе как можно больше вопросов, дабы внимать твоим наставлениям.
Ибикрат: Все это вне сомнения истинно и по меньшей мере точно, о Матетес. А посему говори же.
Матетес: Прежде всего, памятуя о том, как философы наделяли любовь чертами различных существ и изображали ее при помощи всевозможных символов слепого случая, разъясни мне, о Ибикрат, их непреходящее значение.
Ибикрат: Поэты Греции, о Матетес, снабдили лоб Эроса горизонтальной повязкой, похожей на ленту или пояс почетного герба, или знак Минус, что в ходу у людей, сведущих в математике. Поскольку Эрос был сыном Афродиты, то унаследованный им фамильный герб хвастливо выставлял напоказ всю его женскую родословную. Египтяне же, наоборот, воздвигли свои стелы и обелиски перпендикулярно к крестоносному горизонту, избрав себе символом знак Плюс, воплощение мужского начала. Противопоставление двух этих знаков, двоичного и третичного, дает нам очертания буквы H, что означает Хронос, отец Времени или, если угодно, Жизни — а именно так толкуют этот знак люди. В глазах Геометра оба эти знака друг друга либо уничтожают, либо оплодотворяют, так, что остается в результате единственно плод их соития, становящийся изначальным яйцом, или нулем, а они, в свою очередь, тем более идентичны друг другу, поскольку являются взаимоисключающими противоположностями. На столкновении знака Минус со знаком Плюс Преподобный Папаша Убю, бывший король Польский, а ныне член ордена иезуитов, создал великое творение, «Кесарь-Антихрист», в котором посредством хитроумного приспособления — физикола — убедительно продемонстрировал принцип единства противоположностей.
Матетес: Возможно ли подобное, о Ибикрат?
Ибикрат: О, более чем воистину. И третьей отвлеченной фигурой Таро, по мысли Софротатоса Армянского, является та, что зовем мы трефами, каковая есть Дух Святой, загнутый о все четыре угла, с двумя крыльями, хвостом и головою Птицы, а если его перевернуть — то стоящий прямо Люцифер, рогатый, брюхатый и крылатый, похожий на аптекарскую сепию, в особенности ежели убрать с его лица все отрицательные (читай: горизонтальные) линии; или — третий вариант — тау, он же крест, символ религии милосердной и человеколюбивой; или, наконец, фаллос — дактилическое выражение тройственной истины, о Матетес.
Матетес: Таким образом, о Ибикрат, любовь в наших храмах в некотором роде по-прежнему есть Бог, хотя и принимает, вынужден признать, такие не всегда понятные обличья?
Ибикрат: Четырехугольник Софротатоса, созерцая самое себя, охватывает другой четырехугольник, равный его половине: так и добро есть зеркальное и неотвратимое отражение зла, и они оба суть попросту идеи, или идея в двойном количестве; одно во многом вытекает из другого, о Матетес, до некоего предела, как мне видится, или по меньшей мере без особых признаков. Четырехугольник каким-то внутренним чутьем, подобно гермафродиту, порождает Бога и дурное — гермафродит есть также роды…
XL
Пантафизика и катахимия
II. — Еще один фрагмент
Трансцендентный Бог треуголен, а трансцендентная душа богоугодна, а стало быть, параллельно треугольна.
Бог имманентный трехгранен и имманентная душа по гомотетии трехгранна.
Душ всего три (ср. у Платона).
