были нужны, это просто фигура речи. Клоп заполз туда сам. Снип, снап, снурре! Это было легко.
Сложнее было перекоммутировать сигнал с очков на имплант – чтобы трансляция шла прямо на зрительный нерв и в самый интимный момент я не смущал свою девочку, отвлекаясь от процедуры. Но северный олень помог и здесь – нужный протокол переслали кореша из Претория, где я был весьма популярен.
Ночью Герда пришла ко мне в спальню. Все происходило как обычно – за исключением того, что, закрывая глаза, я мог, словно во сне, видеть студию Люсика. Раздвоение было просто безумным.
Люсик в шелковом халате сидел – вернее, лежал – в своем кресле. Когда мы с Гердой начали целоваться, у меня возникло нехорошее чувство.
Дело было не в Герде. Дело было в Люсефедоре.
Когда я целовал Герду, его голова странно дергалась, и мне казалось, что рывки его шеи повторяют движения моей девочки. К тому же рот его был плотоядно открыт, и это тоже не слишком мне нравилось.
Наши ласки становились все горячее и бесстыднее, и Люсефедор каким-то противным образом ухитрялся двигаться им в такт, почесываясь и потягиваясь синхронно с нами.
Я понял наконец, что мне напоминают движения его тела – так ведет себя человек, смотрящий секс-иммерсив через огменты.
Я все еще сопротивлялся очевидности, но тут пришло последнее подтверждение. Герда нежно взяла меня за волосы и потянула мою голову в сторону своего живота, как она делала всегда.
Одновременно с этим Люсефедор извернулся в своем кресле и непристойно задрал свои жирные ляжки к потолку, потом развел их в стороны, и я с отвращением (прости, «Открытый Мозг») увидел сложную постхирургическую анатомию его тела.
Когда я стал ласкать свою девочку языком, Люсефедор заелозил на спине, начал охать вместе с нею – и этот заплыв к счастью оказался синхронным настолько, что более невозможно было скрывать от себя истину.
Герда была его зеркальной секретаршей. Она дублировала свои тактильные ощущения на его имплант, и Люсефедор был со мной все то время, пока я был с Гердой. Я больше не мог ласкать ее. Мои губы и язык словно одеревенели.
– Устал, дурашка? – спросила она, ероша мои волосы.
Думаю, я был бы тронут сильнее, если бы не видел, как Люсефедор в точности повторяет этот жест над своей непотребной мультирасщелиной.
– Голова болит, – прошептал я обычную мужскую отговорку, отодвинулся, повернулся к стене и отключил имплант-трансляцию.
– Ты плачешь? – спросила Герда через несколько минут.
– От счастья, – ответил я.
Она, кажется, поверила. Они всегда этому верят. Я имею в виду, продюсеры.
Вот ведь как бывает в жизни.
Кажется, что пришел к началу начал, увидел свет любви и родник вечного счастья – а на самом деле просто взял и отлизал Люсефедору. Хорошо так отлизал. Неоднократно.
В кругах творческой богемы, впрочем, обычное дело. И почему я решил, что со мной будет по-другому?
Вы, ожиревшие потребители нашего контента – знаете ли вы, что творится в сердце художника, чье улыбающееся лицо вы с такой завистью и ненавистью разглядываете в своих норах? Если бы вы понимали, по каким гвоздям и стеклам бредут наши босые души…
Но что вам наши беды и боль? Впрочем, я знаю что.
Вишенка на торте.
Для вас это лучший энтертейнмент из всех.
* * *
Думаю, читательницу не удивит, что я решил убить Люсика.
А вот меня самого это несколько удивило. Я хоть и преторианец, но по натуре человек не кровожадный – бывший переговорщик, нежная и деликатная душа. Но в эту душу плюнули слишком уж смачно.
Я решил достать Люсефедора кумулятивной преторианской мухой, о которой уже рассказывал. Два списанных юнита я утаил при увольнении. Отследить муху после детонации невозможно – она вся сделана из полупроводящей взрывчатки. А коммутационный модуль позволял мне напоследок вступить с Люсефедором в контакт.
Иногда мы зачитываем через муху приговор. Именно это я и собирался сделать. Я хотел объяснить Люсефедору, за что он умрет.
Я строил планы всю ночь. Муха была спрятана в моей сумке, и особых приготовлений не требовалось.
Настало утро. Герда рассеянно чмокнула меня в щеку и куда-то ушла.
Я знал, что Люсефедор не будет сидеть на ее имплант-фиде постоянно – иначе он не смог бы ни спать, ни работать. Можно было начинать.
Я достал из сумки серебристый пакетик, похожий на упаковку кондома, дернул за нить запуска, и пакетик надулся. Включилась вмонтированная в упаковку микробатарея, заряжающая муху энергией. Потом пакетик раскрылся, и дрон-убийца поднялся в воздух над моей ладонью.
Муха выглядит отвратно – она полупрозрачна и напоминает малька с винтами, а электронная начинка кажется эдаким зеленоватым кишечником внутри ее бомбического тела.
Дрон поглядел на меня своим единственным глазом, развернулся, а дальше я поймал картинку, сел на пол, зажмурился и повел муху на правое дело.
Управлять боевым дроном несложно. Это требует примерно такого же внутреннего усилия, как общение с умной керосиновой лампой через имплант – разве что мы работаем на других частотах. Меня, возможно, уже засекли, подумал я. Ну и черт с ним…
Я вывел муху во двор, снизился до травы, как учили, и полетел к окнам Люсефедора.
Быть мухой так здорово, что на несколько минут я почти забыл о своих обидах.
Вот высокая сухая травинка, качающаяся под ветром… В ближнем зрении дрона она кажется огромным сухим деревом, попавшим в ураган. Вот лужа, блестящая на солнце, как озеро. Вот куча конского навоза, похожая на свежезастывшую базальтовую лаву… Навоз почти черный и без соломы – чем это, спрашивается, Люсик кормит своих лошадей?
Но прогулка кончилась. Передо мной появилось окно спальни, и я собрался с духом.
Люсик лежал в кровати. Я видел завитой затылок и голую рыхлую спину. Остальные части тела были скрыты простыней.
Чтобы разбудить его перед смертью, я послал ему на имплант оглушительную преторианскую побудку.
– Подъем! Та-да-да-да-да! Подъем!
Люсик вскочил в кровати, увидел висящую перед ним муху и выпучил на нее глаза.
– Ты имел меня через Герду все это время, гад, – вбил я по преторианскому каналу, глядя ему в глаза. – Ты сладострастно и преступно пользовался мною. Мною и моей девочкой… И за это ты умрешь!
Я работал на максимальной мощности. Мои слова раздавались у него в голове так же отчетливо, как если бы я орал ему в ухо.
Сейчас я догадываюсь, что не хотел на самом деле его убивать, поэтому не особо спешил. Но
