было зеркало, в котором проявляется истина. И вот они захотели узнать правду про Творца. Они поднимаются выше, выше, выше… А потом зеркало вдруг разлетается на осколки.
А что, если зеркало и в этот раз отразило правду как она есть?
Мы знаем, что живем на руинах древней катастрофы. Что-то разлетелось вдребезги четырнадцать миллиардов лет назад. Мы все – осколки этого взрыва. И когда зеркало троллей навели на Творца, оно разбилось не потому, что создатель наказал троллей за наглость.
«Распад на обломки» и есть самая честная фотография нашего бога. Единственная, которую мы можем сделать. Хоть телескопами, как физики, хоть душой, как старинный поэт Ницше. Даже самое сакральное из божественных имен состоит из четырех обломков – видимо, древние евреи наблюдали создателя сквозь свою духовную оптику через несколько пикосекунд после его распада и не сумели приблизиться к исходной точке творения ближе…
Все сущностные сказки очень-очень короткие. Крибли-крабли-всебля…
Тут Герда врубила «ту-ду-ду-дум» из Пятой симфонии и включила легкую рептостимуляцию, чтобы нагнать дополнительной жути. Это сработало.
Еще как.
По стадиону прошла волна ужаса, и меня самого прохватило им до глубины души – так невыносимо точен оказался лазерный луч моей мысли.
Словом, это был один из тех легендарных врубов, которые оставляют в душе незаживающий след и приносят доход еще много-много лет.
Эта тема сопровождала меня всю жизнь. Впоследствии, конечно, я развил и дополнил ее. Причем для разных аудиторий я делал разные финалы, и вбойка менялась вместе со мной.
В начале карьеры я, как и все стильные вбойщики, косил под демона и выдавал свой нейрострим с эдаким адским хохотком, от которого у паствы тряслись поджилки. Творец-катастрофа. Это было круто.
Позже, став умнее и покопавшись в источниках, я стал понимать, что за бездонную тему я открыл.
Некоторые мысли, приходившие мне в голову, трогали меня до слез.
Вот, например, женщина рожает детей, думал я. Она делает их из себя, но остается после этого жить рядом с ними – и помогает им коекак пристроиться в мире. А наш творец распался на нас, перестав быть тем, чем был прежде.
Он исчез, став всеми нами. Он не может больше нас любить, потому что мы и есть его любовь, излитая им в пустоту вечного одиночества. Мы не можем ни отблагодарить его за это, ни проклясть. Мы можем только одно – быть тем, что мы есть…
Именно эта последняя догадка оказалась смысловым фракталом невероятной глубины. Объясню, что я имею в виду, позже.
Конечно, сама тема древней катастрофы была впервые найдена не мной, хотя я нащупал ее в сказке Андерсена совершенно независимо от предшественников, в тот самый день, когда мы с Гердой впервые соединились на камышовых матах в «Голове Сталина» (забытый вождь, прости наш грех – и стейки из твоей прокуренной плоти прости тоже, ибо мы ели их перед тем как согрешить).
Врубу про катастрофу больше лет, чем пирамидам. Он проходит невидимой нитью сквозь культуры и души, и уже из самой его распространенности ясно, что мы имеем дело с чем-то фундаментальным.
Поэтому всего через год, изучив матчасть, я пробивал эту тему уже по-другому:
Он взорвался и распался на нас. Мы знаем про это где-то очень глубоко, поэтому в каждом сердце есть осколок зеркала, отражающего смерть бога. И все мы – одновременно свидетельство его смерти, отчет о его полной катастрофе, но и надежда на его обещанное столько раз воскрешение.
Мы умираем, потому что умер он. Но мы летим, все еще летим через космос… И если его смерть стала нашей жизнью, быть может, наша смерть вернет к жизни его? Вселенная снова сожмется в точку – и он воскреснет?
Разве было бы нам дело до его воскрешения, если бы воскресал кто-то отличный от нас? Может быть, воскрешение бога заключается в том, что все мы снова станем одним?
Мы были прежде единым существом. Потом мы стали многими и разными. Но когда-нибудь – я верю в это всем своим разбитым сердцем – мы сольемся вновь.
Мы все: люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, морские звезды, чеховы и толстые, чайковские и жуковы – все души сольются в одну… И ты, мой милый слушатель, тоже есть в списке, так что не переживай. Это обязательно случится…»
Оптимистический финал этой вбойки был красив. Когда я пропускал его сквозь сердце, я верил в него на сто процентов. Даже глупо так ставить вопрос. Я был этим стримом сам, и мои свидетели знали это самым верным образом, потому что становились на время мною.
Мема 7
Вбойщик!
Выступая перед большой массой затюканных людей без баночной перспективы, следует помнить, что они хотят просто отдохнуть: или как следует поржать, или поплакать, но сладко.
Пугать их не надо. Им страшно и без тебя.
Жизнь бессмысленна и зла, изменить это невозможно при всем желании – и больше всего наши братья и сестры нуждаются в душевной анестезии.
Их утешают красивые сказки и надежда протиснуться в вечность хоть тушкой, хоть чучелом.
Значит, надо ее дать. Художника кормят именно за это.
Искусство продается лучше, если у него оптимистичный финал. Продажный (в хорошем коммерческом смысле) художник обязательно постарается натянуть его на оскаленный череп бытия.
Когда я гнал майндстрим с этой вбойкой на баночников (да, я выступал и перед ними тоже), финал был другим.
Дело в том, что обитателям подземных таеров совсем не страшно жить.
Им скучно. Они столетиями висят в пузырящейся кислородом вечности, где им не грозит ничего – поэтому и нанимают вбойщиков с нулевого таера пощекотать нейроны запахом близкой смерти.
С чем я и помогал, заканчивая вбойку найденным нейросетью стихотворением карбонового поэта Хосе Горостисы в машинном переводе:
…непрерывное упрямое умирание
живая смерть
казнящая тебя, господи,
в твоих безупречных ваяниях,
в камнях и розах,
в солнцах,
в сгорающей плоти,
как зажженный песней костер.
сон,
осколок, поражающий глаз,
и ты, ты сам,
погибший, должно быть, эоны назад
не сообщив нам об этом.
мы остатки, обломки, крошки тебя,
живущего до сих пор,
как исчезнувшая звезда,
подделанная собственным светом,
пустым светом без солнца,
прячущим
свою бесконечную катастрофу…
