Если же мы обратимся к религиозному взгляду на приобретенный или врожденный характер жадности, то он будет отличаться от естественно-научного. Большинство христианских мыслителей считают, что стремление к обогащению (в отличие от таких грехов как гнев и похоть) не имеет естественного происхождения и навязывается человеку со стороны общества или дьявола. Например, христианский подвижник древности Авва Серапион писал в своих трудах следующее: «Сребролюбие – вне человеческой природы, это ясно видно, потому что не имеет в нас главного начала, начинается не от вещества, которое бы относилось к участию души, или плоти, или сущности жизни. Ибо известно, что ничего, кроме ежедневной пищи и пития, не является потребностью нашей природы; все прочие вещи, с каким бы старанием и любовью ни хранились, чужды человеческой потребности, как это видно из их употребления в самой жизни. Другие страсти насаждены в человеческой природе как бы врожденные, они имеют в нас начала, сросшиеся с плотью, рождаются почти вместе с нами, предваряют различение добра и зла и хотя сначала увлекают человека, однако побеждаются долгим трудом».
Иоанн Кассиан Римлянин в своем сочинении «О духе сребролюбия» также отмечал, что раз алчность к богатству не является врожденным грехом, то с этим грехом легче бороться, чем с блудом или гневом. В своих трудах он писал: «А эта болезнь сребролюбия, приходя позднее, извне навязывается душе, и оттого легче можно предостеречься и отвергнуть ее; а, будучи оставлена без внимательности и однажды закравшись в сердце, бывает гибельнее всех и труднее прогнать ее. Ибо она становится корнем всех зол, предоставляя многочисленные поводы к порокам.
Мы говорим, что некоторые пороки возникают без всякого предшествующего природного повода, а по произволу только развращенной, злой воли – зависть и само сребролюбие не имеют в нас никакой основы со стороны природного инстинкта и приобретаются извне. Впрочем, сколь легко уберечься и уклониться от тех пороков, столь же жалкой делают они душу, когда займут и овладеют ею, и едва ли допустят употребить лекарства для исцеления ее».
Когда жадность не цель, а средство
Деньги – это праздник, который всегда с тобой.
Александр Нилин
Когда мы видим, что какой-то человек приобретает все больше и больше богатства, это не всегда свидетельствует о том, что он погряз в грехе алчности. Бывает так, что алчность маскирует иной порок, который властвует в душе такого человека, а деньги, которые он собирает, – всего лишь средство, питающее более значимый для него грех. В качестве иллюстрации подобной ситуации можно привести двух людей, которые навечно вписали себя в мировую историю, хотя их грехи многократно превышали имеющиеся добродетели. Впрочем, они умудрялись даже свои достоинства (образованность, тягу к знаниям, выносливость, неприхотливость и организованность) поставить на службу греху гордыни. Речь идет о двух величайших завоевателях западного мира – Цезаре и Наполеоне.
Послушаем историков, которые тщательно изучили их жизнь и более-менее беспристрастно осветили их поступки.
Юлий Цезарь
Юлий Цезарь. «Бескорыстия он не обнаружил ни на военных, ни на гражданских должностях. Проконсулом в Испании, по воспоминаниям некоторых современников, он, как нищий, выпрашивал у союзников деньги на уплату своих долгов, а у лузитанов разорил, как на войне, несколько городов, хотя они соглашались на его требования и открывали перед ним ворота. В Галлии он опустошал капища и храмы богов, полные приношений, и разорял города чаще ради добычи, чем в наказание. Оттого у него и оказалось столько золота, что он распродавал его по Италии и провинциям на вес, по три тысячи сестерциев за фунт. В первое свое консульство он похитил из Капитолийского храма три тысячи фунтов золота, положив вместо него столько же позолоченной меди. Он торговал союзами и царствами: с одного Птолемея он получил около шести тысяч талантов, за себя и за Помпея. А впоследствии лишь неприкрытые грабежи и святотатства позволили ему вынести издержки гражданских войн, триумфов и зрелищ».[101]
Казалось бы – алчность в самом неприглядном виде. Но наряду с этими поступками Светоний приводит и другие факты, свидетельствующие о том, что Юлий Цезарь умел быть очень щедрым – когда это было нужно для завоевания власти. Сами деньги для Цезаря ничего не значили, они являлись лишь средством к его главной цели – самодержавию. И Юлий Цезарь прекрасно понимал, что стать императором в республиканском Риме невероятно трудно. Для этого нужна поддержка как со стороны сенаторов и всадников, так и простого народа – плебса. И Цезарь вполне разумно осознал, что самым простым и действенным способом заручиться поддержкой сограждан можно с помощью золота, которое он стал добывать всеми правдами и неправдами. Но полученное золото само не вдохновляло его по себе, оно было нужно ему для обеспечения политической поддержки и ведения гражданской войны. А когда он получил то, к чему так стремился – единоличную власть в Риме, то сразу умерил свою алчность.
Бонапарт во время итальянской кaмпании
Наполеон Бонапарт. Вспомним Итальянскую кампанию Наполеона, когда он с голодной, плохо вооруженной и обученной армией сказочно быстро занял итальянский полуостров, разгромив при этом великолепно оснащенные австрийские войска. Политики и военные того времени были в недоумении: как смог молодой и никому не известный генерал вдохновить на подвиги сборище плохо одетых и недисциплинированных вояк? Прежде чем мы ответим на этот вопрос, послушаем сводки с полей сражений того времени в изложении Е. Тарле. Известный историк в своей книге подробно рассказывает не только о том, как Наполеон бил одну за другой армии австрийцев и итальянцев, но и как он сдирал по три шкуры с побежденных городов.
«Герцог Пармский, который, собственно, вовсе и не воевал с французами, пострадал одним из первых. Бонапарт не внял его убеждениям, не признал его нейтралитета, наложил на Парму контрибуцию в 2 миллиона франков золотом и обязал доставить 1700 лошадей. Бонапарт в середине июня лично занял Модену, затем наступила очередь Тосканы, хотя герцог Тосканский был нейтрален в происходившей франко-австрийской войне. Бонапарт не обращал на нейтралитет этих итальянских государств ни малейшего внимания. Он входил в города и деревни, реквизировал все нужное для армии, забирал часто и все вообще, что ему казалось достойным этого, начиная с пушек, пороха и ружей и кончая картинами старых мастеров эпохи Ренессанса. Бонапарт смотрел на эти тогдашние увлечения своих воинов очень снисходительно».
«Папские войска были разгромлены Бонапартом в первой же битве. Они бежали от французов с такой быстротой, что посланный Бонапартом в погоню за ними Жюно не мог их догнать в продолжение двух часов, но, догнав, часть изрубил, часть же взял в плен. Затем город за городом стали сдаваться Бонапарту без сопротивления. Он брал все ценности, какие только находил в этих городах: деньги, бриллианты, картины, драгоценную утварь. И города, и монастыри, и сокровищницы старых церквей предоставили победителю громадную добычу и здесь, как и на севере Италии. Рим был охвачен паникой, началось повальное бегство состоятельных людей и высшего духовенства в Неаполь».[102]
Чтобы понять логику Наполеона и истоки его алчности, с которой он захватывал все новые и новые трофеи, нужно отметить одну фразу Тарле: «Бонапарт смотрел на эти тогдашние увлечения своих воинов очень снисходительно». Дело в том, что когда новоиспеченный главнокомандующий прибыл к месту дислокации своей армии, он обнаружил там скопище оборванных, голодных солдат, живших почти «на подножном корму». Гениальный ум Наполеона увидел и воплотил в реальность единственную возможность сделать из этого материала боеспособную армию – он позвал их как следует поживиться за счет богатых итальянских провинций.
«Солдаты, вы не одеты, вы плохо накормлены… Я хочу повести вас в самые плодородные страны на свете», – вот как начиналось его первое воззвание к войску. Тарле пишет, что Бонапарт с первых же шагов считал, что «война должна сама себя кормить и что необходимо заинтересовать непосредственно каждого солдата в предстоящем нашествии на Cеверную Италию и показать армии, что от нее самой зависит забрать силой у неприятеля все необходимое и даже больше того».[103]
Ну а та часть захваченных сокровищ, которую Бонапарт посылал в Париж, нужна была для поддержания его репутации человека, который зарабатывает для богатства страны, в то время как остальные генералы, наоборот, требуют из казны денег. Кроме того, простые французы видели, что Бонапарт – единственный генерал, который щедро делится с народом своими военными трофеями, а не присваивает их себе. Так что в глазах французского общественного мнения алчный грабеж итальянских городов превращался в справедливую реквизицию вражеского имущества – получался именно тот эффект, на который рассчитывал будущий повелитель Европы.
