Дымка расползалась, поглощая одну колкую точку за другой. По её поверхности плясали желтые молнии. Седьмой понял, что летит с умопомрачительной скоростью к звездам. Вокруг него плясали галактики, пронзали туманности пульсары, черные дыры пожирали пыль и планеты, рассекали пространство астероиды. Седьмой хотел остановить свой безумный полет, но не знал как. Он нёсся по космосу, проходил сквозь молнии, нарушал все законы физики. Для него больше не существовало преград. Но он отдал бы всё за то, чтобы вновь оказаться на Земле. Пусть даже мертвым. Вот только отдавать было уже нечего…
Ни тела, ни души.
Он дух. Нежить.
Порой он видел чудовищ: черепах размером с планету, многоножек, которые извивались в туманностях, гигантских мух и тварей, похожих на Крылатых, что заглатывали галактики. Монстры сменялись в бешеном темпе и лучше разглядеть их не удавалось. Седьмой смирился с тем, что он не может управлять полётом.
Тишину космоса разорвал вопль. Он оказался настолько чудовищным, что если бы у Седьмого были барабанные перепонки, то они бы лопнули от такого напряжения.
— ПОКОРИСЬ! — Голос низок, с такими властными нотками, что Седьмой готов выполнить любое приказание. — ПОКОРИСЬ ИЛИ УМРИ!
Седьмой согласился покориться. Выбора все равно не было. Умирать среди газовых гигантов и белых карликов — безумие.
Полёт прекратился. Седьмой застыл перед черной дырой. Он мечтал закрыть глаза, чтобы не видеть ту бескрайнюю бездну, развернувшуюся перед ним. Он находился перед абсолютной тьмой, перед самым наглядным доказательством существования зла.
— ТЫ ВЕРУЕШЬ В БОГА? — спросил голос.
Седьмой поймал себя на мысли: как звук распространяется в вакууме? Родилась надежда на то, что всё это ему только снится.
— ВЕРУЕШЬ?
Нет. Вспомнились Норовые места. Местные верят в бога. У каждого из них в доме есть место, где можно помолиться. Надежда на прибитого к кресту боженьку — примета нового времени. А как не поверить, когда из земли вылезают твари с ростом с человека, а из леса появляются Крылатые?
— Я ТВОЙ НОВЫЙ БОГ. А КИВИР ЧАСТЬ ТЕБЯ.
Из черной дыры на Седьмого взглянул гигантский глаз. Этот взгляд придавил его. Зрачок размерами в триллионы триллионов километров следил за тем, что творилось в космосе.
— ТЫ ГОТОВ ВЕРНУТЬСЯ ОБРАТНО?
Да, решил Седьмой. Он готов. И согласен молиться хоть левой руке, лишь бы вновь оказаться у себя дома.
Некая сила потянула его назад. Гигантский глаз начал уменьшаться, вновь закрутились в вихре звезды, пояса астероидов, пылевые и газовые скопления. Пришло понимание, что за возвращение придется платить. Вот только чем?
Седьмой решил, что пока не стоит думать об этом.
Звезды погасли, вокруг вновь была лишь тьма. Седьмой хотел услышать, как сердце вновь стучит в груди, хотел почувствовать, как тепло возвращается в тело, но ничего не происходило.
* * *
— Просыпайся, — шептал голос.
Превозмогая боль в теле, Седьмой попробовал открыть глаза, но на веки словно прицепили пудовые гири. Через мгновение пришло понимание, что монстры Кивира ослепили его.
— Просыпайся. — Шепот был и настойчивым, и мягким. Так бабушка будит любимого внука по утрам. — Седьмой, просыпайся.
Что-то шелестело рядом с Седьмым, но вот что конкретно — непонятно. Может, листья на ветру. Однако этот звук успокаивал, помогал проснуться. Казалось, он обволакивал тело, даря умиротворение. Хотелось даже вздохнуть полной грудью.
— Открой глаза, человек.
Седьмой не понял, как он сможет это сделать. Но он вновь попытался поднять веки, и ему это удалось. Глаза ослепило от ярких лучей. Силой воли Седьмой не дал им закрыться, чтобы привыкнуть к свету. Прошло немного времени, и он удивился тому, что луна светила так колко, так броско.
Вокруг была настолько чернильная тьма, что даже месяц не мог прогнать её. Сколько не вглядывайся, но ничего не разглядишь. Из тьмы то и дело доносились разнообразные звуки: уханье, оханье, шелест, плач.
Оглядев себя, Седьмой обомлел. Кисти рук были прибиты к деревяшке. Из ран, пузырясь, капала кровь. Ладони почернели, пальцы скрутило в узел, они напоминали мясистых червей. Шляпки гвоздей блестели при свете луны. Лодыжки тоже оказались прибитыми к колу, что торчал из сухой безжизненной земли, но кровь из них не шла, хотя кожа приобрела синюшных оттенок.
Седьмой всхлипнул. Его прибили к кресту! Он хотел было закричать, но из горла не вырвалось ни звука — слабость еще не прошла.
— Смотрите! Он очнулся! — донесся из тьмы шепот. — Человек проснулся!
Сотни тоненьких голосков принялись повторять радостную новость и гоготать:
— Очнулся! Очнулся! Человек очнулся!
Тьма отступила, и Седьмой разглядел перед собой яму в несколько метров в диаметре. Голоса доносились оттуда. В трёх шагах от нее валялась лопата. Древко измазали в какой-то серо-бурой слизи, но вот сталь блестела от чистоты. Разглядеть, что творилось в яме не получалось. Слишком глубокая она оказалась.
Шелест усилился, и из ямы показалась детская головка. Глаза младенца блестели, а губы были сложены в улыбке. Кожа лоскутами висела на сморщенных щеках, изо лба тянулся отросток, походивший на щупальце осьминога. Густые волосы падали на худенькие плечи.
— Ты живой? — спросил ребенок. Голосок был тоненьким, слабым.
Седьмой не ответил. Он напряг руки в попытке вытащить гвозди из деревянной перекладины, но боль, расползающаяся от ран, казалась невыносимой.
Ребёнок чуть склонил голову, облизал губы.
— Так ты живой? — повторил он и вылез ямы. Его ножки походили на цыплячьи, живот ввалился, на груди можно было пересчитать все ребра. На шее, ритмично пульсируя, вздувались вены. Правую ручку уродовал глубокий разрез, в котором копошились белёсые черви. Пальцы были настолько длинными, что касались земли.
Сердце Седьмого затанцевало ламбаду. На лбу выступили капельки пота. Он попробовал заговорить с тварью, походившей на младенца, но голосовые связки не слушались.
— Ты не можешь говорить?
Седьмой кивнул.
Младенец улыбнулся, оголив ряд кривых, но острых зубов. Каждый его шаг поднимал клубы пыли.
— Он-не-может-говорить-он-не-может-говорить-он-не-может-говорить, — затараторили голоса в яме.
Подойдя к кресту, ребенок провел пальцем по лодыжке Седьмого. Кожа младенца оказалась шершавой и неприятной на ощупь. К тому же — холодной, как лёд. По телу Седьмого побежали мурашки.
Черт! Он совершенно не понимал, где находится и что происходит. Его же ослепили! Но глаза отлично видели.
Тогда яма и младенец снятся ему?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
