Читаем без скачивания Женщины Великого века - Жюльетта Бенцони

Узнав об этом, Эркюль-Мериадек не стал терять времени даром. Перекрасив одну из своих карет, он приказал нарисовать на дверцах гербы Ла Вьевилей, переодел двух своих лакеев и кучера в одежду цветов этого благородного дома и отправил все это двадцать девятого мая 1708 года вместе со старым письмом маркизы, которое ему дала Франсуаза, содержавшим приглашение девушки в дом крестной.

Настоятельница ничего не заподозрила, и Франсуаза с победным видом поднялась в карету вместе с мадемуазель Витю… которая принялась громко кричать, как только поняла, что маршрут изменен. Особняк Ла Вьевилей находился на месте нынешней набережной Целестинок, карета же мчалась в сторону холма Менильмонтан. В довершение всего на некотором расстоянии от монастыря в карету вскочил принц де Леон, восхищенный успехом своего предприятия.

К несчастью, гувернантка отказалась молчать и вопила что было мочи. Тогда Эркюль-Мериадек ласково улыбнулся, обещая, что ей не причинят никакого вреда. Вскоре они подъехали к деревушке Менильмонтан, окружавшей замок Брюйер, принадлежавший герцогу де Лоржу, двоюродному брату и лучшему другу жениха. Помимо хозяина там находились граф де Рье и герцог д`Омон, да еще священник-расстрига, готовый на все, по такому случаю вернувшийся к прежнему ремеслу.

После «заключения брачного союза» молодых отвели в приготовленные для них покои со всеми удобствами и огромной кроватью. При виде «чертога новобрачных» вопли Маргариты Витю, которая уже видела себя в тюрьме, возобновились с удвоенной силой, и она бросилась к своей подопечной, дабы помешать ей совершить непоправимое, но куда там! Слуги де Лоржа схватили ее и заперли в шкафу. Столь мужественная защита воспитанницы позволит позже гувернантке не только оправдаться в глазах взбешенной матери, но и заполучить приличное вознаграждение от молодой принцессы де Леон, что наводит на некоторые мысли: возможно, в тот день проявилась бессознательная склонность Маргариты Витю к театру! Порой в людях скрыты незаурядные таланты, которым так и не суждено выйти наружу!

Четыре часа молодые наслаждались уединением в этих приятных апартаментах, а потом их пригласили к столу. Всей честной компании было предложено изысканное угощение (надо полагать, Маргариту Витю извлекли из шкафа), во время которого «новобрачная спела несколько веселых куплетов». Однако к восьми часам вечера новоявленная принцесса де Леон вернулась в монастырь в сопровождении безутешно рыдавшей гувернантки, которая немедленно доложила начальству обители, что она стала беспомощной свидетельницей неслыханного по дерзости происшествия. В то же самое время герцог д`Омон держал путь в Версаль, чтобы поставить в известность герцогиню де Рокелор о свершившемся бракосочетании ее сына.

Нетрудно догадаться, какой прием был оказан представителю молодых супругов свежеиспеченной свекровью, которая ни о чем не подозревала! Презрев этикет, герцогиня де Рокелор велела заложить лошадей и стрелой помчалась к ни в чем не повинной госпоже де Ла Вьевиль, которой устроила ужасную сцену. Ознакомившись с подробностями, несчастная крестная страшно рассердилась, немедленно созвала конюхов и допросила их, но те хором, с убежденностью невинности, поклялись, что в этот день карета со двора не выезжала не только в монастырь на улице Шарон, но вообще куда бы то ни было. Смирившаяся с очевидностью, разгневанная мать вынуждена была принести извинения. Как только гостья уехала, бедная маркиза почувствовала себя плохо и слегла.

В это время Эркюль-Мериадек как раз сообщал родителям о своем бракосочетании. Это вылилось в достойную эпоса сцену, во время которой Роганы дали полный выход своему негодованию, после чего посоветовали отпрыску как можно скорее удалиться в Испанию, дабы не навлечь на себя гнев матери невесты, к тому же близкой ко двору.

В огромном волнении Эркюль-Мериадек отправился к «тетушке Субиз», к которой прибегал в трудных обстоятельствах, поскольку когда-то она – и она тоже! – находилась в весьма теплых отношениях с королем. Именно тетушка уладила дело с Флоранс Пеллерен, и потому стоило выслушать ее мнение.

Питавшаяся исключительно белым мясом, молочными продуктами, салатами и фруктами, госпожа принцесса де Субиз благодаря этой диете сохранила превосходный цвет лица, к большому неудовольствию госпожи де Ментенон и столь же большому удовольствию Его Величества. Прохладно относившаяся к семье, то есть к Роганам-старшим, она была очень привязана к Эркюлю-Мериадеку.

Но на этот раз принцесса де Субиз говорила с ним на том же языке, что и родители, с одной лишь разницей, что она посоветовала ему до бегства в Испанию нанести визит канцлеру Поншартрену и узнать, что он думает об этом событии и как наилучшим образом преподнести его королю.

Молодой человек немедленно последовал этому совету, но еще кое-кто пришел к тому же выводу, что и «тетушка Субиз». Это была госпожа де Рокелор, которая, подъехав к Канцелярии, увидела во дворе ливреи и гербы своих врагов. Еще больше рассвирепев, она велела своей компаньонке попросить министра поговорить с ней в ее карете.

Зная бурный характер герцогини, Поншартрен принялся ее убеждать решить дело миром и прийти к взаимному согласию. Но та не желала ничего слушать. Герцогиня требовала смертной казни за «святотатство» или как минимум пожизненного заключения в крепость где-нибудь в самом отдаленном уголке Франции. Вполне естественно, что господин де Поншартрен дипломатично, но твердо отказался способствовать такому решению вопроса.

– Превосходно, – заявила герцогиня. – Тогда я обращусь к королю.

Однако Людовик XIV как раз проводил время в Марли, загородной резиденции, как он говорил, в «сельском замке», а когда монарх там отдыхал, то и речи не могло быть о том, чтобы неожиданно к нему нагрянуть лишь по той причине, что с ним связаны приятные воспоминания о былом. Вот почему герцогиня вошла в замок с черного хода и попросила аудиенции у госпожи де Ментенон, которая хотя и не питала к ней большой симпатии, но живо интересовалась монастырскими делами, а потому встреча ей была обеспечена.

Супруга короля не жаловала герцогиню, что вполне объяснялось их общим прошлым, однако выслушала ее со вниманием, после чего проводила в маленькую комнату, и когда Людовик XIV, встав из-за стола, зашел к жене, чтобы выпить свою микстуру, она сообщила, что его ждут. Заранее смирившись, поскольку беседы нельзя было избежать, король принял госпожу де Рокелор прямо в спальне.

Увидев монарха, герцогиня бросилась ему в ноги, плача, стеная и сквозь слезы требуя для провинившегося самого сурового наказания.

– Что я слышу, сударыня! – воскликнул тот. – Вы просите у меня голову принца де Леона, вашего зятя?

– Так и есть, Сир, но примите во внимание чудовищность совершенного им преступления: похищение из монастыря, заключение брака без дозволения, наконец… насилие!

Негодующий тон герцогини вызвал у монарха лишь лукавую улыбку. Прежде она была не столь добродетельна да, пожалуй, и не столь жестока. Но герцогиня стояла на своем. Видя, что дело не сдвинется с мертвой точки, король пообещал ей все, что она требовала, с твердым намерением не выполнять посула, потому что этот брак, на который, впрочем, он уже дал согласие, полностью его устраивал. Разумеется, он поделился этим с госпожой де Ментенон, а та, в восторге, что вскоре бывшей сопернице будет подложена огромная свинья, поспешила растрезвонить повсюду новость о предстоящей пышной свадьбе. И в первую очередь она была адресована тем, кто мог вволю порадоваться неприятностям, свалившимся на голову как госпожи де Рокелор, которую при дворе никто не любил, так и Роганов, которых там любили еще меньше.

Тем временем, не обращая внимания на слухи, герцогиня помчалась в Париж со скоростью, на которую только были способны ее лошади, направившись прямиком к начальнику уголовной полиции Леконту, где она подала жалобу на принца де Леона. Уж она-то была твердо уверена, что к рассвету ее поверженный враг будет в Бастилии ожидать решения своей дальнейшей участи.

И она была бы сильно разочарована, узнав, что Леконт тотчас же предупредил короля об этом нежданном визите, а тот дал ему понять, что в этой странной истории не было ни насилия, ни соблазнения, ни похищения, поскольку все произошло с полного согласия мадемуазель де Рокелор. Канцлеру Поншартрену же вменялось в приятную обязанность объявить матери невесты монаршую волю: поскольку этот брак, действительно сумбурный и поспешный, никак нельзя считать законным, он будет заключен вторично и по всей форме.

Обе стороны пришли в бешенство, но бунтовать было бессмысленно. Роганы тем не менее тянули, сколько могли, пока их сын предавался тоске, а Франсуаза оставалась в своем монастыре под охраной четырех монахинь.