Неплюеву, кроме всего прочего, определиться, можно ли на юге выращивать хлопок, потому что в основном Россия славилась своим льном. Штелин же уже ни раз и не два спрашивал себя, как так получается, что они все пляшут под дудку Петра. И ведь ничего он прямо не приказывает. Вроде бы только разговоры разговаривает, да вопросы иной раз задает. А вон как уже и бумаги изучает о деле, о котором лишь смутные представления имеет. Но ничего, дорога дальняя, изучит все как следует. Строганов же тем временем оторвался от созерцания пейзажа за окном и посмотрел на него.
— Да вот думаю, Яков Яковлевич, зачем его высочество Сашку моего с башкиром этим сводит, с мальчишкой, которого ему Шаимов навязал, — Сергей Григорьевич поморщился. Мальчишки как-то быстро нашли общий язык, все-таки они среди поезда большинство людей было гораздо старше их, даже великокняжеская чета, которая казалась с первого глаза очень юной, десятилетнему пацану казалась едва ли не стариками. А когда появился Юлай, уже порядком заскучавший ребенок нашел себе кого-то близкого по возрасту. Растерянный Юлай, которого словно в пасть к волку кинули в гордом одиночестве, сначала не подпускал к себе русского мальчишку, но потом возраст и чувство страха, а также дикое одиночество заставили его принять Сашу. Теперь же мальчишки не разлей вода были, и уже несколько раз огребли за непослушания и баловство. Юлая, кстати, еще больше начало тянуть к Саше, когда он понял, что наказывать будут не только его одного, но и сыну графа достанется. Уже дошло до того, что они начали часть вины другого брать на себя. Строганов был категорически против этой зарождающейся такой странной дружбы, но Петр, когда он попытался вмешаться категорически приказал заткнуться и готовиться к отъезду... без сына.
— Юлай Азналин потомственный тархан, так что ничего предосудительного и ущемляющего графское достоинство Александра не произошло. Уж не думаешь же ты, Сергей Григорьевич, что его высочеству какого-то безродного парня подсунут?
— Я вообще не думаю в этом ключе, мне достаточно того, что Саша сейчас едет не понятно куда в сомнительной компании... — как только последние слова вылетели у него изо рта, он тут же понял, что ляпнул не подумав. Прикусить бы язык вовремя, ан нет, да и весь вид Штелина, напоминающего доброго дядюшку, позволил несколько расслабиться. Вот слова и вылетели, а слово, оно, как известно, что тот воробей, если вылетит, то поймать его очень сложно.
— Вот значит, как, — протянул Штелин, откладывая в сторону бумаги. — И с каких это пор компания наследника престола стала считаться весьма сомнительной? И скажи мне, Сергей Григорьевич, ты один так думаешь, или это на вашем семейном совете постановили, и потому вы начали в пику ставить вполне разумные замечания его высочества? А может быть то, что вы не выполняете указов и еще бесконечно жалобы на все подряд на высочайшее имя пишите, это вовсе не дурость, а самое настоящее вредительство и Строгановы все как есть просто тати, вышедшие с большой дороги?
— Э-э-э, Яков Яковлевич, вы меня неправильно поняли, — они еще слишком недалеко отъехали от великокняжеского поезда, чтобы Строганов не опасался того, что Штелин сейчас велит поворачивать и нагонять карету Ушакова, которому и отдаст слишком много о себе вообразившего Строгонова, а в таком ключе никакие связи его семьи не помогут. Очень уж не любила Елизавета заговорщиков, и везде они ей виделись, чтобы не опасаться за такие слова поехать заново в Сибирь, только вот в совершенно другом качестве, а не в карете, комфорт которой мирил с другими тяготами пути.
— Ну что ты, Сергей Григорьевич, я тебя прекрасно понял, — взгляд Штелина посуровел. Он уже не напоминал доброго дядюшку, который приезжал на святки, громко хохотал, непрерывно курил трубку и перещупал всех крепостных девок, что попадались ему на глаза. Нет, на этот раз Строганов отлично видел, что перед ним действительно государственный деятель, совершенно не случайно попавший в учителя и воспитатели Великого князя. Штелин еще некоторое время молча изучал Строганова суровым взглядом, а затем снова вернулся к своим бумагам, более не обращая на Сергея Григорьевича никакого внимания. Строганов тихонько перевел дух. Вроде бы буря обошла его стороной, но впредь нужно более тщательно следить за своими речами. Все же Штелин не Ушаков, может и без последствий все пройдет, хотя сам Сергей Григорьевич со всей ясностью понимал, что на такой поворот событий не стоит сильно рассчитывать.
***
Саша Строганов сильно устал. Он не привык так долго ездить верхом, но перед своим новым приятелем, который, казалось родился верхом на лошади, не хотелось показывать слабость. Лошади шли шагом, накрапывал небольшой дождик, который зарядил с самого раннего утра медленно, но верно превращая дороги в нечто осклизлое, но пока еще не в непроходимое болото. Подул ветер, и Саша поежился, потому что ему показалось, что ветер добрался даже до костей.
Рядом прогрохотала карета, которая внезапно начала останавливаться. Шторка откинулась от окна, и на них весело посмотрел молодой совсем еще парень, который, тем не менее заробевшим мальчикам показался очень взрослым.
— Чего вы мерзнете? Айда ко мне в карету, — Саша вспомнил, что этого парня звали Андрей Иванович Лобов, и что он был приближен к Великому князю и пользовался определенным доверием Петра Федоровича. Саша посмотрел на упрямо сжавшего губы Юлая, и уже хотел было покачать головой, чтобы ответить отказом, но тут дверь кареты распахнулась, и Лобов повторил. — Давайте в карету, живо. И да, это приказ.
— А почему вы нам приказываете? — тихо проговорил Саша, поглядывая на Лобова из-под полы шляпы.
— Как это почему? Потому что могу, — Турок даже удивился такой недогадливостью мальчика. Он не сюсюкался с ними, как это делали большинство взрослых, говорил так, словно они как минимум ровесники и это подкупало детей. Переглянувшись, они синхронно вздохнули и с деланной неохотой принялись спешиваться. Рядом тут же появился свободный возница, готовый принять лошадей, чтобы перевести в заводные. Турок же выскочил из кареты, и, широко улыбнувшись, сделал приглашающий жест рукой. Убедившись, что мальчишки начали устраиваться на одном сиденье, он повернулся в сторону подъезжающему к нему Федотову. Разглядев его нахмуренное лицо, он тут же перестал улыбаться, прикрыл дверь кареты, что встревоженно спросил.
— Ну что, ты проверил?
— Да, это был барон Берхгольц, Фридрих Вильгельм на постоялом дворе в Уфе, ты не ошибся, — Турок стиснул зубы. Криббе рассказал ему,
