и все чаще их мысли останавливались на Великом князе, а также на обдумывании того, что же Петр хочет в итоге получить из своих пока что немногочисленных придумок.
***
Василий Никитич Татищев пребывал в определенном шоковом состоянии, когда садился в карету, любезно предоставленную ему Романом Илларионовичем Воронцовым. Они прибыли в Уфу, чтобы помочь Великому князю во всем разобраться, но и его самого и обер-прокурора практически сразу же, после того, как Петр Федорович почитал депешу, привезенную Паниным, развели по разным углам: Брылкина забрал к себе Ушаков, пребывающий в настроении, очень далеком от значения «хорошее», а его позвал с собой Роман Воронцов, сказавший, что его высочеству сейчас некогда, и что он поручил ему Роману донести до Василия Никитича, что он едет с ними в Екатеринбург. А так как Брылкин через пару дней уезжает в Астрахань, куда он изначально и отправлялся, только не в компании Татищева, а в совершенно другой компании, то Василий Никитич остается без средства передвижения, и Воронцов с радостью приглашает его в свою карету.
И вот сейчас, так и не переговорив с Петром Федоровичем, пережив довольно вялый скандал, связанный с побегом одной из фрейлин Марии Алексеевны с прибившимся к поезду французом, он усаживался в карету, чтобы отправляться в им же основанный Екатеринбург. Скандал был единственным развлечением откровенно скучающей знати, но, так как фрейлина была молодой вдовой, к тому же не отличающейся ни знатностью, ни богатством, то в течении суток сбежавшей парочке перемыли кости, да на этом и все.
Больший ажиотаж у дам вызвало внезапное появление Марии Алексеевны. По определенным причинам она не должна была, вроде бы, появляться, но вышла, и даже приняла участие в обсуждении скандала, и сыграла пару партий за карточным столом. После этого ее окружили дамы, и они, шепчась и хихикая, удалились в подобие будуара, чтобы продолжить посиделки уже вдали от мужчин. Что они обсуждали для Татищева осталось загадкой, которую он и не стремился разгадывать, у него были другие проблемы. а вот Петр Федорович за эти дни так ни разу не появился среди Молодого двора, как их поезд называли, хотя многие из присутствующих никакого отношения к двору Великих князей не имели.
— И все же я не понимаю, зачем я еду с великокняжеским поездом? — устроившись на подушках кареты, которая по комфортабельности на порядок превышала ту, в которой он сюда приехал, спросил Татищев у устроившегося напротив него Воронцова.
— Как я понял, Петр Федорович устал во всем разбираться, буквально гоняясь за ответственными лицами, а ты, Василий Никитич, все-таки не самый последний человек на Урале, поэтому-то ты едешь с нами, чтобы все показать, про все рассказать, указать на нужных людей, ну и заодно проверить, как исполняются твои наставления, данные перед отъездом.
— Я и тут человек не пришлый, — Татищев пожал плечами, намекая, что в Уфе все его знания никак не понадобились Великому князю.
— Василий Никитич, — протянул Воронцов, — я же не приближенная к Петру Федоровичу особа, мне подобные вопросы задавать бессмысленно. Я же точно все равно не знаю, а быть как бабка-угадка, ну это... сам понимаешь. Ежели тебя действительно интересует, почему Петр Федорович тебя вот так резко с собой забирает, то о том у Штелина спроси, хотя нет, Штелин вряд ли в курсе, — добавил он, ненадолго замолчав. — Лучше у Криббе или Олсуфьева. С последним Великий князь редко что обсуждает, но, как секретарь он же готовит бумаги различные, так что обязан знать.
— Олсуфьев не скажет, — поморщившись, ответил Татищев. Сразу же стало понятно, что он пытался уже подойти к решению своей проблемы именно с этой стороны и потерпел неудачу. — А с Криббе я не знаком настолько, чтобы по-дружески спросить совета. Петьку же Румянцева, похоже, в подобный расклад не посвящали.
— Про Петьку я бы не был уверен, — хмыкнул Воронцов. — Этот шалопут где-то выучился глаза как у совы делать и рожу удивленную. На самом же деле он во многие дела Петра Федоровича посвящен. У Великого князя вообще не так чтобы много людей во внутреннем круге, по-моему, даже Мария Алексеевна в него не очень-то и входит. Нет, его высочество относится к жене с нежностью и всем возможным почтением, но страсти, такой, чтобы круги перед глазами, я не слишком-то замечаю. Не знаю, возможно, я просто слеп. Никто же не знает, что у них в опочивальне творится. Но на людях великокняжеская чета ведет себя довольно сдержано, — Воронцов замолчал, а затем, покосившись на Татищева, словно неохотно добавил. — Я бы сказал, что Петр Федорович просто сам по себе очень сдержан, вот только однажды я стал невольным свидетелем его ссоры с прусской принцессой Луизой Ульрикой. Смысла ссоры я не понял, они говорили, точнее, кричали так, что слуги попрятались, на немецком, да еще и слова глотали, но... как бы помягче сказать, вот там была страсть. Глаза у обоих горели, щеки раскраснелись, и было не слишком понятно, они сейчас до смертоубийства дойдут, или же... — Воронцов хмыкнул и удержал готовую сорваться с языка пошлость. — Только такие страсти плохо на государство влияют, и, надо отдать его высочеству должное, он сделал в свое время правильный выбор, а Луизу отослав подальше от себя, выдав замуж за своего двоюродного дядьку.
— Я такие тонкости не знал, — покачал головой Татищев.
— О них мало кто был в курсе, такие вещи обычно не выносят из избы. Только несколько случайных свидетелей. Хоть Федотов и весьма грамотно перекрыл тот коридор, где их высочества изволили выяснить отношения, но крики-то не заглушишь... Вот, кстати, Федотов, еще один из немногих приближенных к Петру Федоровичу лицо. Хотя, этот точно не скажет. Включит тупого солдафона и будет только улыбаться и руками разводить. А остаются только Ушаков, да выкормыш его, этот не понятно откуда выползший Лобанов. Но с этими говорить себе дороже, того и гляди в застенках Петропавловской крепости окажешься. Остальных Петр Федорович держит на довольно приличной дистанции. Так что, почему он решил взять тебя с собой, ты, Василий Никитич, только от него самого и услышишь, когда время придет. Но пока, мой тебе совет, вспоминай все то, что делал на Урале, чтобы на каждый вопрос, иной раз такой внезапный, что только крякнешь, был готов ответ. Вот это его высочество очень ценит, это уже многие на себе испытали.
Он замолчал, а карета
