После того как в Грузии установилась Советская власть, Сашу, активного участника революции, перевели в Тбилиси и избрали председателем Тбилисского ревкома. Я тоже переехала вместе с ними. Я к тому времени уже взрослой девицей была, а отношения с матерью у меня не складывались. Помню, что у меня была единственная пара хороших туфель, но Вера не разрешала мне их надевать каждый день, чтобы они подольше носились. Так что в школу я ходила в старых обносках и старалась не ходить по людным улицам — так было стыдно своей бедной одежды.
Помню, как в первые дни установления Советской власти в Грузии студенты организовали демонстрацию протеста против новой власти. Участвовала в этой демонстрации и я. Студентов разогнали водой из пожарного брандспойта, попало и мне — вымокла с головы до ног. Мокрая, я прибежала домой, а жена Саши спрашивает: „Что случилось?“ Я рассказала, как дело было. Вера схватила ремень и хорошенько меня отлупила, приговаривая: „Ты живёшь в семье Саши Гегечкори, а участвуешь в демонстрациях против него?!“
Однажды по дороге в школу меня встретил Лаврентий. После установления Советской власти в Грузии он часто ходил к Саше, и я его уже неплохо знала. Он начал приставать ко мне с разговором и сказал: „Хочешь не хочешь, но мы обязательно должны встретиться и поговорить“. Я согласилась, и позже мы встретились в тбилисском парке Надзалаведи. В том районе жили моя сестра и зять, и я хорошо знала парк. Мы сели на скамейку. На Лаврентии были чёрное пальто и студенческая фуражка. Он сказал, что уже давно наблюдает за мной и что я ему очень нравлюсь. А потом сказал, что любит меня и хочет, чтобы я вышла за него замуж. Тогда мне было шестнадцать с половиной лет, Лаврентию же исполнилось 22 года.
Он объяснил, что новая власть посылает его в Бельгию изучать опыт переработки нефти. Однако было выдвинуто единственное требование — Лаврентий должен был жениться. К тому же он обещал помочь мне в учёбе. Я подумала и согласилась — чем жить в чужом доме, пусть даже с родственниками, лучше выйти замуж и создать собственную семью. Так, никому не сказав ни слова, я вышла замуж за Лаврентия. И сразу же после этого по городу поползли слухи, будто Лаврентий похитил меня. Нет, ничего подобного не было. Я вышла за него по собственному желанию.
Один год мы жили в Баку, а потом вернулись в Тбилиси. В 1924 году родился наш первенец — Серго. В 1926 году я закончила агрономический факультет Тбилисского университета и начала работать в Тбилисском сельскохозяйственном институте научным сотрудником. А за границу нам поехать так и не удалось. Сначала командировку Лаврентия отложили, потом появились какие-то проблемы, да и Лаврентий с головой ушёл в свои государственные дела. А потом уже никто нас за границу не посылал.
Жили мы бедно — время тогда было такое. Зажиточно, по-человечески жить тогда считалось неприличным. Ведь революцию делали против богатых и против богатства боролись. В 1931 году Лаврентия назначили первым секретарём ЦК Компартии Грузии. До него на этом посту работал Картвелишвили. Он был странный человек. Похоже, что высокая должность испортила его. В его аппарате работал один русский — Ершов. Так вот, Картвелишвили увёл у него жену. Это уже потом та женщина ушла от Картвелишвили, когда того со всех постов сняли.
Лаврентий день и ночь проводил на работе. Времени для семьи у него практически не оставалось. Он очень много работал. Сейчас легко критиковать, но тогда шла жестокая борьба. Советская власть должна была победить. Вы помните, что писал Сталин о врагах социализма? Так ведь те враги действительно существовали.
Да, я лично знала этого человека. В своё время мы часто ходили друг к другу в гости. Действительно, Сталин был очень суровый человек, с жестоким характером. Но кто может доказать, что в то время надо было иметь другой характер, что можно было обойтись без жестокости? Сталин хотел создать большое и мощное государство. И он сделал это. Конечно, не обошлось без жертв. Но почему же другие политики в то время не увидели иной дороги, которая без потерь бы привела к заветной цели?
Вот и Света{4} своим писала, что отец жестоко обращался с ней. Да, Света выросла на моих глазах. Она была очень умная и целеустремлённая девушка. Её нельзя было не полюбить. Сталин в ней души не чаял. И представляете его чувства, когда любимая дочь в один прекрасный день заявляет отцу, что она полюбила человека, который на 23 года старше её, и хочет выйти за него замуж? Этим „избранником“ был еврей, режиссёр Каплер. Как бы вы поступили, если бы ваша шестнадцатилетняя дочь ошарашила вас такой новостью? Отец дал своей дочери пощёчину. А Капплер получил то, чего был достоин. Он не любил Свету. Я уверена, что он хотел войти в круг семьи Сталина.
Сейчас о Сталине много сказок рассказывают. Но в действительности он был обыкновенным человеком со своими недостатками и отрицательными чертами. Говорят, что он не уделял внимания своим детям. Как это не уделял? Скажу, что он не уделял лишнего внимания своим детям. Он считал, что они должны самостоятельно найти свою дорогу в жизни. Зачем другие доказательства, когда есть пример его сына Якова.
Мы переехали в Москву в конце 1938 года. К тому времени репрессии 1937 года уже ушли в прошлое. А моего мужа обвиняют в этих репрессиях, не учитывая такого важного факта. Так ведь удобнее — есть человек, на которого можно повесить все грехи. Я уверена, что когда-нибудь напишут объективную историю и она всё расставит по своим местам. Я уже не доживу до этого рая. Но вы-то доживёте…
Сын Микояна, который пишет абсурдные вещи, что он знает? Он ничего не знает, но всё-таки пишет. Наверное, хочет показать себя всезнайкой. Так поступают нечестные люди. На Лаврентия свалили трагедию семьи Вано Стуруа. Это очень несправедливый навет… Знаете, тогда действовал такой механизм, и остановить его или изменить направление никто не мог. И Лаврентий тоже не мог.
Я получаю грузинские газеты — „Литературную Грузию“, „Родину“, „Тбилиси“, получаю и журналы. Вот покажу вам „Цискари“. Здесь напечатана поэма Габриэла Джабушанури, которая была написана ещё при жизни Сталина. Но напечатали её только сейчас. Конечно, можно не любить человека, но нельзя писать о нём таким тоном. Даже если всё, что он делал, было неправильно, то пусть Сталина упрекают другие, но не грузины…
Я никогда не вмешивалась в служебные дела своего мужа. В те времена партийные аппаратчики умели ставить жён высокопоставленных чиновников на своё место. Сейчас всё по-другому… Поэтому я ничего не могу говорить о служебных делах Лаврентия. А то, в чём его официально обвиняют — в антигосударственной деятельности, — это просто демагогия. Ведь что-то нужно было придумать.
В 1953 году организовали переворот — испугались, что Берия станет преемником Сталина. Я хорошо знала своего мужа и его характер. Я уверена, что ему хватило бы ума не бороться за это место. Он был рациональным и практичным человеком, он знал, что после Сталина грузина во главе государства не поставят. Никто не мог представить себе такого исхода событий. Лаврентий, наверное, помог бы человеку, который претендовал на пост главы партии и государства. Таким человеком мог быть, например, Маленков…
В июне 1953 года меня и моего сына Серго внезапно арестовали и посадили в разные тюрьмы. И только семью Серго не тронули — жена с тремя детьми осталась дома. Жену Серго звали Марфа, а её девичья фамилия была Пешкова, потому что она приходилась внучкой Максиму Горькому.
Сначала мы думали, что произошёл государственный переворот или что-то наподобие контрреволюции и к власти пришла антикоммунистическая клика. Меня посадили в Бутырку. Каждый день меня вызывали на допрос, и следователь требовал, чтобы я давала показания против мужа. Он говорил, что народ возмущён действиями Лаврентия. Я категорически заявила, что никаких показаний — ни хороших, ни плохих — давать не буду. После этого заявления меня больше не трогали.
В Бутырке я просидела больше года. Какие мне предъявляли обвинения? Не смейтесь, абсолютно серьёзно меня обвинили в том, что из Нечернозёмной зоны России я привезла одно ведро краснозёма.
Дело в том, что я работала в сельскохозяйственной академии и занималась исследованием почв. Действительно, когда-то по моей просьбе на самолёте привезли ведро красного фунта. Но так как самолёт был государственным, то получалось, что я использовала государственный транспорт для личных целей.
Второе обвинение было связано с использованием мною наёмного труда. В Тбилиси жил известный портной, которого звали Саша. Как-то он приехал в Москву, и я заказала у него платье, за которое, естественно, заплатила. Наверное, именно это и называлось „наёмным трудом“. Честно говоря, я сейчас не помню, был ли у меня в Москве какой-нибудь тбилисский портной. Может быть, и был. Но ведь я заплатила деньги. Не понимаю, в чём заключалось моё преступление.
