— Кэтлин. — Он выговорил ее имя хриплым голосом и еще раз поцеловал ее — требовательнее, крепче, настойчивее. — Боже мой, Кэтлин!
Она вся дрожала в его объятиях. Как же может быть, чтобы то, что так ужасало ее, оказалось таким приятным? Она понимала, что ей следует бежать от того, что она чувствует, от того, что они делают. Потому что даже если Уэйд Баркли сказал правду, он гораздо опаснее, чем Алек или Доминик Трент, — он трогает ее душу глубже, сильнее, чем это делали они, а значит, и ранить ее сможет больнее.
Когда Уэйд целует ее, она не в состоянии думать, не в состоянии бороться с искушением — она может только желать все больше и больше самого восхитительного из всех наслаждений, которые можно себе представить.
И сейчас он снова целует ее.
Боже, как сладки эти поцелуи! Огонь пробежал по телу Кэтлин, когда требовательные горячие губы Уэйда принялись теребить ее рот. Уговаривая, заставляя, повелевая.
Губы Кэтлин, предав ее, пылко раскрылись навстречу его поцелую и сладостному вторжению его языка. Ее язык сопротивлялся, хотя сама она таяла от наслаждения. Она обвила руками его шею, и они стали одним целым, стоя под светом кухонной лампы, сливаясь в бесконечном огненном поцелуе, уносившем их обоих к гибельной неизвестности.
Уэйд даже не помнил, как, подхватив Кэтлин на руки, вынес ее в холл, поднялся по лестнице и понес по коридору в свою комнату.
Там было почти темно, если не считать блеска серебристого полумесяца, слабо освещающего это мужское жилище с высокой конторкой из дуба, крепким письменным столом, тяжелыми темно-бордовыми портьерами и темно-синим с алым ковром на полу. Едва опустив Кэтлин на дубовую кровать с четырьмя столбиками для балдахина, Уэйд протянул руку к поясу ее пеньюара.
— Я хочу видеть тебя, Кэтлин. Всю целиком. — Проделав весь этот путь с ней на руках, он ничуть не запыхался, и хотя грудь его блестела от пота, но это было вызвано не напряжением, а страстью. Уэйд наклонился к ней ближе, вдыхая исходящий от нее легкий цветочный запах, изнемогая от желания. — Ты потрясающе красива, — простонал он, и ее зеленые глаза блеснули в ответ. Больше он уже не мог думать отчетливо. — Не стоило бы тебе находиться здесь, — внезапно пробормотал он.
— Д-да, конечно, — шепотом отозвалась Кэтлин, но едва она, охваченная паникой, попыталась приподняться, как он ласково толкнул ее обратно, и она лежала, молча глядя на него, прерывисто дыша, с сильно бьющимся сердцем, и великолепные волосы вились вокруг прелестного лица.
— Поздно поворачивать обратно, — проговорил он хриплым от вожделения голосом, и она поняла, что он прав. Слишком поздно!
Ей не хотелось подниматься, не хотелось уходить. Но дальше этого мысли ее не пошли, потому что в следующий миг он раздвинул полы персикового пеньюара и она увидела, как глаза его восхищенно вспыхнули. Потом он стянул с нее пеньюар, и она не могла больше думать ни о чем — только о том, как она рада, что он находит ее красивой, и как ей хочется, чтобы он любил ее.
Увидев ее красивые полные груди с розовыми сосками, матово поблескивающие в лунном свете, Уэйд задохнулся от восхищения. Под пеньюаром она была нагой, и, бросая в угол шелковое одеяние — отброшенное, оно плавно опустилось на пол, — он забыл обо всем, кроме этой чудесной женщины, лежащей перед ним, чья гладкая кожа и роскошные формы молили о его прикосновениях, глаза сверкали, словно драгоценные камни, женщины, которая выглядела, пахла и была чудеснее, чем поляна лесных фиалок.
Он положил ее поперек кровати, накрыв своим телом, опершись локтями по сторонам ее узких плеч, и впился в ее губы поцелуем еще более пылким, чем все предыдущие.
Но это было только начало. Он медленно ласкал ее, наслаждаясь нежными очертаниями ее грудей, неспешно скользя руками по ее плечам, рукам, бедрам.
Мучимый неудержимым желанием двигаться быстрее, он, однако, заставлял себя не спешить, чтобы доставить ей удовольствие, подготовить ее, насладиться всем ее телом. Рассудок его отключился. Уэйд Баркли, который тщательно просчитывал каждый свой шаг, напрочь перестал думать и повиновался лишь своим инстинктам, лишь чувствам, которые Кэтлин Саммерз пробудила в нем. Каждый стон, который она издавала, когда он трогал языком ее тугие соски или когда его пальцы гладили нежную плоть внутренней стороны ее бедер, повергал его в бездну желания, воспламеняя и без того огнем горящую плоть, но он сдерживался и целовал ее, пока губы у них не распухли и не запылали, а дыхание не стало прерывистым. Задыхаясь от страсти, Кэтлин сорвала с него рубашку, и пальцы ее, дрожа, принялись расстегивать штаны.
Жаркая волна вожделения пробежала по телу Уэйда, и, обезумев, он швырнул одежду на пол, где уже лежала одежда Кэтлин. Обнявшись, они метались на кровати, и весь мир превратился в грохочущее расплывчатое пятно.
Это безумие, говорил здравый смысл Кэтлин, но она ничего не слушала. Сейчас для нее существовали только этот человек и восхитительные вещи, которые его руки и язык делали с ней, и она поддавалась этой головокружительной сладости, ощущая неудержимое возбуждение во всем теле. Уэйд постепенно подводил Кэтлин к той черте, за которой кончалась власть разума, но ее это не тревожило. Она делала то же самое — она видела это по его страстно мерцающим глазам, по тому, как умело и нежно он обращался с ее телом, которое то стискивал, то кусал, то ласкал. Отзываясь на его прикосновения, как отзывается поникший под ветром цветок на солнечный свет и весенний дождь, она пробуждалась, точно из глубокого сна, и тело ее снова оживало благодаря его любви. Прижимаясь к нему, к его блестящим от пота мускулам, отвечая на его движения, она извивалась и стонала, проводя руками по его груди, касаясь его сосков, гладя темные как ночь волосы, в ожидании… в ожидании…
Кэтлин не знала в точности, чего ждет, знала только, что ей хотелось большего, и Уэйд дарил ей это, не отрывая от нее своих губ, становясь то грубым, то ласковым, то возбуждающим, то успокаивающим.
Уэйд изучал и исследовал ее тело, и она смело перевернула его на спину и занялась тем же самым. Глубокий мучительный стон вырвался у него, когда она дотронулась до его огромной, восставшей плоти и, испугавшись, отдернула руку, но он остановил ее, хрипло усмехнувшись:
— Не останавливайся теперь, милая. Самое интересное для нас обоих только начинается.
Кэтлин лукаво улыбнулась, глядя в его потемневшие синие глаза.
— Я не собираюсь отступать, Уэйд, — сообщила она, потрясенная эффектом, который произвели ее руки, восхищенная своей властью все больше возбуждать этого человека с крепкими мускулами, неизменно контролирующего себя, заставлять гореть от того же неуправляемого желания, которое бешено пульсировало в ней.
