Читаем без скачивания Белая женщина - Михаил Маковецкий

Причем говорил он поочередно на иврите и русском языках. Иногда он добавлял «Железный Феликс на проводе».

На фоне этого тяжелые испытания продолжали сыпаться на доктора Лапшу. Антонио Шапиро дель Педро украл отделенческий компьютер с данными на всех больных. Доктор Лапша дал ему сто шекелей с условием, что Антонио принесет компьютер обратно. Коварный дель Педро деньги взял и принес компьютер, украденный в подростковом отделении.

Доктор Керен нажаловался главному врачу на то, что заведующий отделением судебно-психиатрической экспертизы сознательно натравливает на доктора Керена преступников и даже ссужает их деньгами.

Пятоев пожаловался мне, что ему неудобно смотреть в глаза работникам психбольницы. Дело в том, что главный медбрат больницы, человек, известный как добросовестный работник, много сил и времени отдающий педагогической деятельности, попытался изнасиловать медсестру. Безуспешно. Сделал он это совершенно напрасно. Кроме того, что она его побила, она еще пожаловалась во все инстанции. Возник громкий скандал. Всем работникам больницы, пострадавшим от его сексуальных домогательств, было предложено обратиться для дачи свидетельских показаний. Пришли немногие, и вполне хватило двух автобусов, чтобы отвезти пришедших в полицейский участок. На этом фоне обвинения Пятоева в том, что он раздел больную и голой привязал к кровати, выглядят как издевательство над самой идеей развратных действий. Если раньше Пятоев пользовался репутацией человека прямого и мужественного, то сейчас он стал объектом насмешек и примером ничем неоправданного целомудрия.

— А я ведь уже не мальчишка, а глава семейства, — жаловался мне Пятоев, — а главный медбрат сделал из меня посмешище.

— Но если ты не мальчишка, — ответил я ему холодно, — то должен был с самого начала думать, что делаешь.

Удивленный моей высокой принципиальностью, Пятоев поинтересовался, не являлся ли я членом партии в годы, предшествовавшие моей репатриации в Израиль. На что я ему ответил, что мне нечего стесняться своей политической карьеры в годы далекой юности. Хотя я не был членом коммунистической партии, но в комсомол я поступал пять раз. Причем в четырех случаях мои попытки поступить в комсомол были успешными.

Отставной майор шариатской безопасности, так и не поступивший в академию Генерального штаба, выразил желание заслушать подробности моей политической карьеры. И я поведал Пятоеву обо всех этапах большого пути.

Первая попытка вступить в Коммунистический Союз Молодежи, сокращенно комсомол, я совершил по идейным соображениям, будучи учеником средней школы. Как это всегда бывает с бескорыстными идеалистами, мне это не удалось. В райкоме комсомола меня строго осудили за классово чуждую причёску и выразили глубокую убежденность, что посещение парикмахерской поможет мне вернуться в лоно марксистко-ленинской идеологии. Мои чёрные кучерявые волосы, уходившие своими корнями в восточное Средиземноморье, вызывали понятное раздражение у обитающих на просторах Средне Русской Возвышенности комсомольских работников. Близкое общение с комсомольскими вожаками нанесло сокрушительный удар по моей глубокой убежденности в правоте идей Маркса и Ленина, и в дальнейшем мои попытки не вступить в комсомол объяснялись сугубо меркантильными соображениями. Но суровая проза жизни вновь и вновь зазывала меня в Ленинский Союз Молодежи, несмотря на мои неустанные попытки из этого замечательного союза выбраться.

Следующей раз я стал членом этой подозрительной организации совершенно непроизвольно. Восьмой класс все учащиеся должны были закончить комсомольцами. В связи с этим, вместе с аттестатом о победном окончании восьмого класса, к своему большому удивлению, я получил комсомольский билет на свое имя, где даже была вклеена моя фотография. В те годы я с большим почтением относился к органам политического сыска, поэтому учётную карточку, полученную в комитете комсомола школы, мне пришлось разорвать на мелкие кусочки, потом эти мелкие кусочки сжечь, а пепел развеять над помойной ямой.

После завершения этого языческого ритуала, с чувством выполненного долга, я направил свои стопы в медицинское училище. В медицинском училище мне сообщили, что советский фельдшер не может не быть членом Ленинского Союза Молодежи. При приеме от меня потребовали рассказать, на мой взгляд, очень занимательную историю о награждении комсомола орденами и медалями. В ходе рассказа у меня возникла надежда, что в комсомол меня не примут, которая окончательно окрепла во время моего полного драматизма повествования о награждении комсомола третьим орденом Ленина. К сожалению, моим мечтам не суждено было сбыться.

Меня никто не слушал, а если бы и слушали, то мало бы что поняли, так как в своей речи я употреблял много слов, не понятных простому комсомольскому работнику. Услышав слова «сретенье», «династия Рюриковичей» и «коленопреклоненные», меня даже грозно спросили, не пытаюсь ли я говорить с членами комсомольского бюро «по-еврейски». Но в комсомол, тем не менее, приняли.

После окончания медучилища помойная яма в доме моей бабушки в Кунцево пополнилась пеплом еще одного комсомольского билета, а я был призван в ряды Советской Армии. Во время прохождения срочной службы передо мной вновь был поставлен ребром вопрос о вступлении в комсомол. Среди вступающих в этот навязчивый союз молодежи я был единственный, кто говорил по-русски. Тем не менее, все, кроме меня, дали точные и исчерпывающие ответы на поставленные вопросы, и только я вступил в пререкания, в результате чего я получил два наряда вне очереди. Этот гуманный приказ командования мне пришлось выполнять, будучи комсомольцем и политзаключенным одновременно.

Последний раз мне довелось вступать в комсомол во время учебы в медицинском институте. Я мило побеседовал с членом бюро о том, «как было бы хорошо, если бы Соединенные Штаты оккупировали Советский Союз». Я малодушно утверждал, что хорошо может быть и без этого, но члены комсомольского бюро были непреклонны. Но, несмотря на нестойкость своих идеологических позиций, в комсомол меня все же приняли.

Полученный тогда комсомольский билет я храню по настоящее время, так как, по моей просьбе, там написали слово «Еврей» с большой буквы.

За долгие годы я настолько примерился к систематическим приёмам в комсомол, что к окончанию института чуть не вступил в партию. На пятом курсе института у меня была романтическая связь с парторгом нашего курса по имени Катя. По моему мнению, наши отношения не зашли так далеко, чтобы могла идти речь о вступлении в компартию. Но Катя считала по-другому. На очередном комсомольском собрании она сообщила, что на наш курс прибыла разнарядка на принятие трёх человек в коммунистическую партию. При этом она посмотрела на меня так хорошо мне знакомым, зовуще-решительным взглядом. Будучи опытным политическим бойцом, я сразу ощутил нависшую надо мной опасность и попросил слово:

— Для вступления в КПСС, помимо формальных требований, необходимо, чтобы кандидат разделял идеологию этой партии, — заявил я своей интимно-партийной подруге, — на наш курс поступила разнарядка на трёх человек. Представим себе на минуту, что на курсе в шестьсот человек есть более трёх человек отщепенцев, которые придерживаются этой, пусть не лишенной оригинальности, но в высшей степени спорной идеологии. Как в таком случае поступит мудрое партийное руководство нашего курса?

Ответа, по существу заданного вопроса, я так и не получил, но и вопрос о моем вступлении в партию потерял всякую актуальность. В дальнейшем мои отношения с Катей складывались непросто. Она вышла замуж за студента из Ливана, который был смугл, отзывался на имена «Миша» и «Мансур» и был ниже её на голову. Незадолго до свадьбы она сообщила мне, что как мужчина я не иду с ним ни в какое сравнение. И что только в объятиях этого террориста-подрывника она почувствовала себя женщиной.

Я и до этого плохо относился к партийным и комсомольским активистам, но после этого случая я их просто возненавидел. Мной овладела такая обида, что я пообещал своей бывшей возлюбленной покончить с собой, но не пригласить её на свои похороны.

— Покончить с собой ты раздумал, но нежелание видеть её на своих похоронах остаётся в силе, — прокомментировал Пятоев рассказ о моих сложных и многогранных отношениях с партийным руководством курса.

Младший медбрат запаса в последнее время скучал по сумасшедшему дому. Он находился под впечатлением опубликованной в газете «Голая Правда Украины» серии публикаций медсестры Фортуны под общим заголовком «Рядом с великими». Автор, в течение многих лет проработавшая в психиатрической больнице, с большим сочувствием описывала содержание бреда величия, который ей довелось услышать на протяжении славного трудового пути. Я тоже читал эту наделавшую много шума книгу, и мне особенно запала в душу старуха-якутка, которая пребывала в глубоком убеждении, что она является Зоей Космодемьянской, и перевернула всю больницу в поисках «die Faschisten» (фашистов).