Автор. Поэма подтверждает одно простое и хорошо известное правило: нельзя стать счастливым, причинив несчастье другому. Грех убийства жениха девушки встал между влюбленными, разлучил их и потянул Демона в адскую пропасть. Напротив, светлая, чистая душа девушки, не ведавшая об этом злодеянии, нашла успокоение в райском саду. Рай открыт для любви, незапятнанной недобрыми помыслами и неправедными делами. Таков, как нам думается, внутренний нравственнный смысл поэмы. Апофеоз героини поэмы, о котором напоминает И. Б. Роднянская, заслуживает отдельного разговора. Лермонтов возвышает женское начало. Спасти падшего ангела небожители не могут. Единственная его надежда — Тамара, которой он доверительно признается:
Меня добру и небесамТы возвратить могла бы словом.Твоей любви святым покровомОдетый, я предстал бы там,Как новый ангел в блеске новом…
Смертная женщина способна превзойти Бога в исцелении больной души, целебная сила ее любви превосходит возможности Творца. Согласимся, что это не совсем в христианском духе, точнее в духе поздней христианской традиции, где женские образы неизменно присутствуют на втором, а то и третьем плане. В древних религиях такой дискриминации не существовало, Элевсинские мистерии, к примеру, — это праздник в честь Великой богини Деметры. Лермонтов восстанавливает небесную гармонию. «Если пол — тайна, непостижимость, имеет свое «здесь» и свое «там», то как здесь есть мужское начало и женское, то и «там», в структуре звезд, что ли, в строении света, в эфире, в магнетизме, в электричестве есть «мужественное», «храброе», «воинственное», «грозное», «сильное» и есть «жалостливое», «нежное», «ласкающее», «милое», «страдательное» (Розанов В. В. Концы и начала, «божественное» и «демоническое», боги и демоны). Это ощущение было близко Лермонтову, и он, подобно своему герою, видел в надзвездных краях, во мгле тысячелетий светлый, божественный лик Праматери человечества. Любовью к ней пронизано все творчество поэта. Она присутствует в его поэзии как идеальный образ возлюбленной, прекрасной и недостижимой. Известно, как дивился Белинский, что офицер и дуэлянт проник с изумительною правдою в материнские чувства в «Казачьей колыбельной песне». Сам поэт признавался: «Кто мне поверит, что я знал уже любовь десяти лет от роду? Нет, с тех пор я ничего подобного не видал, или это мне кажется потому, что я никогда не любил, как в тот раз» (запись 8 июля 1830 г.). А в стихотворении «1831-го июня 11 дня» он напишет:
И отучить не мог меня обман;Пустое сердце ныло без страстей,И в глубине моих сердечных ранЖила любовь, богиня юных дней…
Нам хочется думать, что поэт говорит здесь не столько о своем детстве, сколько о младенческих летах человечества. Ему было дано заглянуть в глубь тысячелетий и подарить нам ощущения тех эпох. Лишь один поэт в этом смысле прозревал и дальше, и глубже его — это Сергей Есенин. Как непохожи они внешне и как удивительно созвучны их стихи о Природе, той единственой, живой ниточке, которая связывает нас с прошлым! В статье «Демон» Лермонтова и его древние родичи» Розанов писал: «Лермонтов чувствует природу человеко-духовно, человеко-образно. И не то, чтобы он употреблял метафоры, сравнения, украшения — нет! Но он прозревал в природе точно какое-то человекообразное существо <…> Он собственно везде открывает в природе человека — другого, огромного; открывает макрокосмос человека, маленькая фотография которого дана во мне».
Ночевала тучка золотаяНа груди утеса великана……………………………..Но остался влажный след в морщинеСтарого утеса. ОдинокоОн стоит; задумался глубокоИ тихонько плачет он в пустыне.
Или из стихотворения «Дары Терека»:
Но, склонясь на мягкий берег,Каспий стихнул, будто спит,И опять, ласкаясь, ТерекСтарцу на ухо журчит.
Поэт очеловечивает Природу. Но применительно к сюжету «Демона» можно говорить и о прямо противоположной ситуации. Тамара, земная женщина, возвышается поэтом до статуса Богини. В лермонтовской поэме она выступает воплощением первостихии Любви, участвовавшей в создании мира. И завоевать ее любовь — единственная возможность для Демона воспарить вновь к райским высотам. Собственно, сам Лермонтов (быть может, бессознательно!) всю жизнь искал свой идеал и мучился оттого, что не находил его. В этом смысле «Демон» глубоко автобиографичен, Лермонтов так и не нашел своей «второй половинки» и не успел вкусить плодов (не дожил!) взаимной, светлой любви.
Ответ на последний вопрос критика вывел нас на тему автобиографичности лермонтовской поэмы. И здесь уже совершенно естественно задаться вопросом, поведение какой общественной группы людей дано в образе Демона? Несмотря на марксистскую подоплеку, эта тема волновала критиков и философов самых разных направлений. Так, Владимир Соловьев считал, что образ действий Демона, «если судить беспристрастно, скорее приличествует юному гусарскому корнету, нежели особе такого высокого чина и таких древних лет». Проведенный выше анализ, надеемся, ясно показывает, насколько неудовлетворительно это мнение. К тому же советский литературовед Ульрих Ричардович Фохт (1902–1979) подробно и очень удачно, на наш взгляд, проанализировал данный вопрос в статье «Демон» Лермонтова как явление литературного стиля».
По мнению исследователя, после 1825 года в своеобразной роли Демона, то есть в роли отверженного «класса», социально изолированного и лишенного прежнего господствующего положения, оказалась поместная аристократия. В среде этих «отверженных» выделились разные течения, которые по-своему приноравливались к новой ситуации. Совершенно особую группу среди них составляли, однако, те, кто не хотел встраиваться в жизнь николаевской России и мечтал о восстановлении свободы и безмятежного блаженства прошлых дней. Они сочувствовали судьбе декабристов и отчасти разделяли их критику в адрес самодержавия, но не желали никаких революционных потрясений. Они мечтали, подобно Чаадаеву, влиять на царя и всячески препятствовать засилью бюрократии и людей, одержимых новыми экономическими идеями — от разночинцев до провозвестников капитализма. Но их время стремительно уходило. «Отчаяние — не забитого человека, а гордое отчаяние не отказавшегося от себя, от своего прошлого положения и строя чувствований аристократа — вот основная форма отношения Демона к миру, его основное социально-психологическое отношение. В напряженности переживаний сказалась сила сопротивления уходящего класса и близость кризиса… Положение старой родовитой аристократии в 30-е годы, лишенной своей общественной значимости, озлобленной на существующий порядок вещей и на весь мир, отталкивающейся от земной действительности. Стремящейся восстановить себя хотя бы в мечте, напряженной в своих субъективных исканиях, величественной и таинственной в собственном представлении, — все это требовало для своего литературного отображения образа-носителя этих гиперболизированных черт больного сознания» (У. Р. Фохт).
В число такого рода людей входил и Лермонтов, «печальный Демон» России. Еще в юношеском стихе предсказавший судьбу русской монархии («Настанет год, России черный год»), вставший на защиту Пушкина и горевший любовью к Родине, храбро воевавший на Кавказе, он, похоже, даже в принципе не видел себя годным в будущем «Отечества пользы для». Не отсюда ли многовековая, демоническая тоска в его стихах? Молодой, полный сил человек, тяготящийся жизнью, светом!.. Про таких людей прекрасно сказала Маргарет Митчелл, автор романа «Унесенные ветром», — «орнаментальная натура»…
Глава 12
Чертовщина у Гоголя
Гоголь — самый загадочный русский писатель. В нем «все кидается в глаза» (В. В. Розанов), и эти впечатления так ярки и необычны, что остается только дивиться и множить вопросы, вникая все глубже и глубже в новый и невиданный доселе мир, созданный воображением этого кудесника слова. «Нет в литературе нашей более неисповедимого лица, и сколько бы в глубь этого колодца вы ни заглядывали, никогда вы не проникнете до его дна; и даже по мере заглядывания — все менее и менее будете способны ориентироваться, потеряете начала и концы, входы и выходы, заблудитесь, измучаетесь и вернетесь, не дав себе даже приблизительно ясного отчета о виденном. Гоголь очень таинствен; это — клубок, от которого никто не держал в руках выходящей нити».
В. В. Розанов пугающе увлекается, последняя его фраза вообще неудачна и больше характеризует его личные трудности, но в целом он прав: творчество Гоголя — это неизъяснимая тайна, и любая попытка проникнуть в нее — лишь один из путей приблизиться к пониманию гения и его дара необычного видения нашей реальности.
