Если б Мустик так не стремился вновь увидеть человеческие существа, услышать голоса, он вполне удовлетворился бы такой жизнью.
Но всему приходит конец…
В эту ночь Мустик зарылся в листву на дереве в четырех метрах от земли и видел сладкие сны… Ему приснилось, что он король, как покойный месье де Тонненс в столице Араукании[255]. Подданные теснились подле него. Только они разговаривали как-то странно. Голоса у них были хриплые, глухие, злобные…
Мальчик внезапно открыл глаза, посмотрел вниз и вскрикнул от ужаса. Внизу, поднявшись на задние лапы, стоял великолепный тигр и скреб острыми когтями кору на дереве. Из открытой пасти высовывался красный язык, вырывались хриплые звуки и злобный рык, который и разбудил паренька. Мустик не был трусишкой, но поставьте себя на его место!
Дрожь пробежала по телу мальчика, волосы на голове стали дыбом. Мало что смысля в естественных науках, он и не подозревал, что тигры не лазают по деревьям. Пока что зверь вел себя скорее платонически[256], но был полон злобной решимости. Из его рта текла слюна, глаза следили за желанной добычей…
Время шло, ничего не менялось. Мустик обрел наконец хладнокровие, верх взяла его мальчишеская веселость. Чтобы подбодрить себя, он стал насмехаться над животным:
— Эй ты, большая кошка! Ну-ка пошел отсюда! Откуда взялось это животное, которое решило растормошить мою постель?..
Но что было делать? Совершенно очевидно, что Мустик не мог сидеть до бесконечности на этом насесте, заблокированном тигром. Не полезть ли ему выше? Он вскинул руку, чтобы ухватиться за ветку над ним, и вскрикнул: «Ай, ой!» Поцарапался. Правда, легко. Обо что же? Оказалось, о некий круглый, как яблоко, плод, ощетинившийся колючками, что висел на лиане. Их было много. Тут Мустику в голову пришла забавная мысль.
Зверь по-прежнему стоял внизу о открытой пастью.
Мальчик ловко срезал один из плодов и, прицелившись как следует, изо всех сил запустил его в пасть тигру, тот инстинктивно сомкнул челюсти, больно ранив язык и нёбо, стал рычать и подпрыгивать…
А Мустик начал бомбить этими колющимися снарядами страшного зверя… Раздраженный и разъяренный тигр кусал себе хвост и отступал, не понимая, что это на него падает. Наконец хищник обратился в бегство, преследуемый брошенными наугад плодами.
— Эй, эй! — кричал паренек. — Довольно с тебя, мерзкое животное?
Он слышал, как трещали ветки у тигра под ногами, — зверь убежал.
— Надо быть осторожнее! — решил мальчуган. — Места не очень хорошие. Я предпочел бы набережную Орлож в Париже. Ладно, не пора ли спуститься? Хм! Зверь, должно быть, еще где-то неподалеку. И если он надумает положить на меня лапу… Да-с! Тогда прощай, Мустик! Это было бы очень глупо! А с другой стороны, не могу же я вечно торчать на этом насесте. Ах, если б за мной послали аэроплан, моно-, би- или триплан[257]. Или что там еще.
Из глубины чащи в стороне, противоположной той, куда убежал тигр, послышался хруст веток, шелест травы. Звук был несильный, ветки ломались негромко.
Черт возьми, это не тигр! Но, может, змея или что-нибудь вроде?
Мустик замер на дереве.
В лесу приходят на ум невеселые мысли. В общем-то люди не любят одиночества, но в девственном лесу все боятся общества, визитов остерегаются…
Внезапно Мустик прыснул. Из листьев высунулась голова, затем показалась длинная шея, мохнатая, с желтоватыми волосами, напоминающими кисточки для пудры… На морде животного выделялись большие навыкате глаза, совсем незлые. Животное осматривало лес, как будто выбирая дорогу, издавало нечто вроде кудахтанья, очень нежного, похожего на шепот. Рядом с этой головой показались другие, с такими же настороженными, беспокойными глазами.
Мустик не шевелился: он не хотел их испугать. Где-то он видел этих животных. Где же? Ах ты, черт! Ну, конечно, в зоологическом саду. Даже вспомнил, что они имеют обыкновение плевать в тех, кто слишком близко их рассматривает. Ну да, ламы[258] или, скорее, гуанаки[259], вид высокорослых ланей, из шерсти которых индейцы делают очень ценные ковры. А раньше они служили вьючными животными.
Стадо из шести великолепных, очень гибких лам с шеями жирафа, с опущенными пушистыми хвостами составляла, видимо, дозор. Свободна ли дорога? Животные медленно приближались к дереву, на котором замер Мустик. Мальчик находил их очень забавными со своей осторожной поступью…
Их можно было не остерегаться, и, если б Мустик не боялся их встревожить, он спустился бы вниз, чтобы поговорить с гостями. Но, увы, месье тигр, должно быть, где-то слонялся неподалеку и мог вмешаться, как докучливый сосед.
Вдруг произошло что-то непонятное.
Крак! Пуф! Мустик перелез на другой сук, но не рассчитал его прочности. Он хрустнул под его весом, сломался, и славный мальчуган свалился со своего наблюдательного поста…
Падение, даже если и не с высот Нотр-Дам[260], всегда неприятно поначалу, а часто заканчивается плачевно. Мустик упал на что-то мягкое. Мальчик оказался на спине ламы, одной из самых крупных, и уселся на ней верхом… Испуганное животное подпрыгнуло и плюнуло изо всех сил. Но Мустик не выпустил его. Мозг пронзила гениальная мысль…
— Эй, лошадка! Эй, лошадка! — крикнул он, вонзив свои пятки в бока ламы.
Это животное вообще очень трусливо, а главное — неохотно принимает решения. Все стадо застыло на месте, скованное удивлением и страхом.
Мустик, уцепившись одной рукой за шею зверя, другой стал нахлестывать животное сломанной веткой, но — тщетно! Длинноногая лама дрожала, но не двигалась Ее сородичи смотрели на них и тоже трепетали, как загипнотизированные.
Из лесу вдруг донеслось громкое рычание. Это подал голос тигр, ситуация осложнялась…
— Эй, эй! — заорал Мустик.
На этот раз рык грозного зверя сотворил чудо: ламы со всех ног бросились в чащу, разрывая лианы, прыгая через преграды.
Мустик вцепился в холку своего скакуна, но затем разжал немного пальцы, чтобы животное могло свободно дышать. Однако наездник держался за шелковистую шерсть обеими руками. Лама мчала его в головокружительном галопе. Это был безумный, стремительный бег. Гуанаки, ведомые инстинктом, скользили между стволами деревьев, прокладывали тропки все вместе, не покидая друг друга, разрывали своими телами лианы, топтали кусты…
Мустик сначала растерялся, но потом овладел собой. Это походило на цирковой трюк: наездник на спине разгоряченного пони. Он следил за движениями ламы, покачивался в такт ее бега, откидывался назад и время от времени хлопал ладонями по крупу.
