— Ты уверена, что твоя мама не будет возражать? — осторожно спросил Чарли. Ему не хотелось, чтобы у Моник снова были из-за него неприятности, как не хотелось бы, чтобы мать девочки приняла его за извращенца-педофила, который преследует ее маленькую дочку с какими-то грязными намерениями. Впрочем, он тут же подумал, что голые склоны и множество людей вокруг избавляют его от подобных подозрений. Кроме того, Моник столь явно не хватало общения, что он все равно не решился бы отказать ей.
— Моей мамочке все равно, с кем я катаюсь. Я не должна только заходить в чужую комнату или садиться в незнакомую машину, — рассудительно объяснила Моник. — Она рассердилась потому, что я разрешила тебе заплатить за хот-дог. Она считает, что мы в состоянии сами о себе позаботиться.
Она снова поглядела на него снизу вверх, как будто извиняясь перед ним за мать.
— А хот-дог очень дорого стоит? — спросила она с виноватым видом, и Чарли не выдержал и рассмеялся.
— Конечно, нет! — весело сказал он, желая успокоить девочку. — Я думаю, что все дело в том, что твоя мама очень за тебя волновалась. Мамы иногда склонны преувеличивать… И папы, кстати, тоже. Родители, видишь ли, так устроены, что начинают беспокоиться о своем ребенке, когда они почему-либо не могут его найти, а когда находят — тут уж берегись!.. Впрочем, это быстро проходит, так что, я думаю, к вечеру у вас с мамочкой будет все о’кей.
Но Моник продолжала сомневаться. Она знала свою мать гораздо лучше, чем Чарли. Мать постоянно была грустна и подавлена, и Моник даже не помнила, когда она в последний раз видела маму веселой. Почему-то ей казалось, что дела обстояли совсем не так плохо, когда она была совсем крошечной, но это было уже очень давно. Тогда в их жизни были любовь, тепло и надежда, был папа, а сейчас жизнь стала совсем другой, и мама тоже очень изменилась.
— Когда мы жили в Париже, мама все время плакала, — снова сказала Моник. — А здесь она постоянно сердится, только и делает, что сердится! Может быть, ей не нравится ее работа, я не знаю…
В ее голосе прозвучали совсем взрослые досада и растерянность, и Чарли не мог не пожалеть Моник. Ему казалось ужасно несправедливым, что мать вымещает на дочери все свои горести.
Он согласно кивнул, хотя ему и было ясно, что дело вовсе не в работе. Тем не менее объяснять это девочке он не собирался.
— Может быть, она тоже скучает по твоему папе? — предположил он.
— Нет, — твердо ответила Моник и сжала губы. — Она говорит, что ненавидит его.
«Вот те на! Ничего себе обстановочка для ребенка!» — подумал Чарли, чувствуя, как растет его раздражение против матери Моник.
— Мне кажется, что на самом деле она так не думает, — добавила Моник, но ее взгляд был грустным. — Может быть, когда-нибудь мы снова сможем жить вместе. Просто у папы сейчас живет Мари-Лиз…
Чарли понял, что ситуация, в которой оказалась Моник, на самом деле намного сложнее, чем это виделось с первого взгляда, и что все это не могло не отразиться на девочке. В общих чертах это напоминало его собственную историю, но у них с Кэрол, слава богу, не было детей! Удивительно все же, как при такой матери Моник удалось сохранить свой жизнерадостный и веселый характер!
— Это твоя мама тебе сказала? — спросил он. — Ну, что вы будете снова жить вместе?
Ему было наплевать на мать — он жалел только Моник и от всего сердца сочувствовал ей.
— Н-нет… Мама сказала только, что нам пока придется пожить здесь.
Ну что ж, это был не худший вариант — не самый лучший, но и не худший. Интересно, где это «здесь», задумался Чарли, и, когда они покатились вниз, он спросил об этом у девочки.
— В Шелбурн-Фоллс, — ответила она.
Чарли кивнул. Он знал, что мать Моник работает в библиотеке, но жить она могла и в Дирфилде, и где-нибудь в его окрестностях.
— Я тоже живу в Шелбурн-Фоллс, — сказал он. — Я приехал сюда из Нью-Йорка.
— Я один раз была в Нью-Йорке, — оживилась девочка. — Когда мы переехали из Парижа, мы там жили. Бабушка водила меня к Шварцу. Это было здорово!
— Это отличный игрушечный магазин, — согласился Чарли.
За разговором они наконец добрались до конца трассы и снова поднялись на вершину. Чарли решился на это, хотя и понимал, что рискует снова навлечь на себя гнев мадам Виронэ. Девочка с каждой минутой нравилась ему все больше и больше, и ему очень не хотелось с ней расставаться. Несмотря на все проблемы с родителями, в ней было столько энергии, столько оптимизма, столько жизни, что он позавидовал ей. Беды и несчастья не сломили и не ожесточили Моник, и ее матери впору было брать с нее пример. Как, впрочем, и ему самому.
Оказавшись на вершине горы, они заговорили о Европе, и Моник рассказала ему, что ей нравилось и не нравилось во Франции, а Чарли молча удивлялся взрослости ее суждений, остроте восприятия и необычайному оптимизму, который, несомненно, объяснялся тем, что она смотрела на мир глазами чистого, доверчивого ребенка. Так, Моник утверждала, что когда она станет большой, чтобы жить с кем захочет, она поедет во Францию и останется с папой. Прошлым летом она провела в Париже два месяца, и ей очень понравилось. Слушая ее описания парков, садов, архитектурных памятников и французского «Диснейленда», Чарли попутно узнал, что ее отец работает на телевидении спортивным комментатором и что он «ужасно» знаменитый.
— Ты похожа на своего папу? — спросил Чарли, любуясь светло-золотыми кудрями и большими голубыми глазами девочки.
— Мама говорит, что — да, — ответила Моник, и Чарли понял, что для ее матери — это еще один источник боли и раздражения. Впрочем, то, что мать Моник плакала целыми днями в Париже, характеризовало ее бывшего мужа не с лучшей стороны.
«Что люди порой делают со своими жизнями! — думал Чарли, пока Моник продолжала беспечно болтать. — Они изменяют друг другу, лгут, женятся и выходят замуж не за тех, за кого надо, скандалят, теряют уважение друг к другу, теряют надежду и в конце концов губят себя, своими руками выкапывая глубокую яму, из которой потом не могут выбраться». Его собственная жизнь была тому примером.
Но что же все-таки произошло между родителями Моник, продолжал спрашивать себя Чарли. Почему губы этой женщины — щедрые, чувственные губы — постоянно сжаты в одну строгую линию? Откуда в ней столько горечи и сарказма? Может ли быть, что это Пьер Виронэ довел ее до такого состояния, или она с самого начала была желчной стервой и ее муж не чаял от нее избавиться?
Кто знает? И кому до этого вообще какое дело? Лично ему было наплевать. Чарли было жаль только Моник. Девочка оказалась меж двух огней и страдала от этого.
